Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

— Станислав Янович, — представился третий. — Соусы, похлебки и иные жидкие яства.

Поляк получается. Самый молодой из тройки, едва за тридцать ему, глаза живые, бегают, но не от попытки утаить нехорошее, а из желания увидеть как можно больше. Любопытство не порок.

— Идемте осматривать хозяйство, — велел я, и мы двинулись сквозь череду кухонных помещений.

— Здесь с завтрашнего дня только разделка, — принялся я «нарезать» зоны. — Никаких мисок с готовым, никаких тряпок. Матвей, сие на тебе.

— Все по воле твоей, Гелий Далматович, — поклонился Немчин.

Еще бы «не по воле» — прямой приказ Государя подчиняться мне без споров и аргументов типа «предки так не делали» не оставляет поварам простора для диверсий и выпендрежа.

Смотрел я не на приготовляемую еду, а на людей и инвентарь — так можно увидеть гораздо больше. Ох мельтешат… И без того для казны пиры Государевы нагрузка немалая, а эти еще и человеко-часы жгут в холостую да часть продуктов без толку чисто из-за путаницы переводят.

— Горшки подписывать потребно, который для чего, — выдал я следующий наказ. — Кто перепутает потом — сам пускай бурду и ест, покуда горшок не опустеет. Илья Кузьмич, тож тебе подписи поручаю.

— Не все поварята да нарезальщики читать умеют, — заметил он.

— Пускай учатся или какие-нибудь картинки придумайте, в дополнение к надписям, — отмахнулся я. — Сколько продуктов из-за того, что кто-то горшки перепутал гробите? И врать не вздумай! — придавил главного повара взглядом.

Поежившись, он ответил:

— Не так чтобы много — горшок-другой разик в три дня, не более.

— Это сразу кажется, будто не много, — заявил я. — Один горшок давай возьмем, по самой малой твоей цифре. Получается — два горшка в седмицу. Восемь — в месяц. Почти сотня — в годину. Понимаешь, Илья Кузьмич? Народ на Руси скромно живет, голодает в годины неурожайные, а вы — сотню горшков с добротной, достойной Государева стола пищей гноите.

— Понимаю, Гелий Далматович, — поклонился главный повар. — Большой расход выходит, грешный. Подпишем горшки все сразу как пир готовить закончим.

— Добро, — кивнул я, им пошли дальше, «нарезая» зоны, планируя полочки с инвентарем и прочие придумки.

— Завтра с утречка приду, проверю, — пообещал я. — А сейчас к работе возвращайтесь, пир не ждет.

Троица вернулась к надзору за своими участками ответственности, а я еще с часик побродил по кухне, стоя у работников над душой и оценивая их реакцию на это. Плохая реакция — трясутся мужики так, словно не прямыми должностными обязанностями заняты, а чем-то нехорошим, оплеух ждут. Не виню — привыкли ко время от времени валящимся на голову неприятностям, Государева кухня-то место повышенной опасности, и при любой непонятной болезни кого-нибудь с нее питающегося приходят дружинники с ответственными лицами, проводить следственные действия на тему потенциального отравления.

Когда львиная доля блюд благополучно поступила «в зону выдачи», которую и без меня (то есть благодаря мне, но не при личном участии) местные осилили организовать, я собрался уходить с прицелом переодеться к празднику в выделенным мне Государем прямо в Кремле апартаментах, но тут в кухню вошла женщина. Судя по одежде — из девиц дворцовых, состоящих при «ближних боярынях», актуального времени аналога «фрейлин» Государыни.

Она с поклоном прошла мимо стоящего у выхода меня и прошла в дверной проем, двинувшись по кухне дальше. В голове мелькнуло «надо бы посторонним доступ запретить сюда, мало ли чего», а ноги будто сами двинулись за гостьей — интересно посмотреть, чего ей надо.

Девица остановилась у покрывающего почти готовые блюда соусами поляка:

— Алла Степановна перед пиром просили ее угостить, дабы на пиру кушать изящно и без жадности, — сообщила она Станиславу Яновичу.

Кричать в детстве и юношестве любила, видимо — голос низкий, как при сорванных связках. Второй вариант — «прокурила», но курения как такового на Руси ныне, слава Богу, не существует.

— Танечка! — оживился поляк, не замечая подглядывающих из-за косяка открытой двери нас с Тимофеем. — Танюшка! — аккуратно поставив на стол соусницу с кисточкой, он попытался обнять гостью. — Неужто заскучала ты и Аллу Степановну попросила себя до меня послать?

У нас здесь любовь, и я этим глубоко возмущен — на кухне такому точно не место! Сейчас еще немного на проявление польских чувство посмотрю, а потом выдам моральных люлей.

Девица ловко, явно не первый раз, увернулась от загребущих лап повара.

— Танечка, — с сальной улыбкой повторил Станислав. — Ну чего ты так холодно? «Алла Степановна, пир…». Мы же с тобой не чужие люди. Знаешь же, что давно страсть к тебе питаю.

— Страсть — грех большой, Станислав Янович, — напомнила дама. — А любви и желания меня замуж взять в тебе я не вижу. Я здесь только просьбу передать. Молю тебя — уйми страсть свою, да руки прибери — я честная женщина.

Поляк сделал шаг вперед, девица — шажок назад, но дальше ей отступать некуда: за спиной стол с готовыми блюдами.

— Тьфу, срамота, — тихонько выразил свое мнение Тимофей.

— Срамота, — согласился я с ним.

— Да передашь, передашь, — заверил повар, продолжая наступление. — Ох и строгая, ты, Танюшка, да по глазам вижу, люб я тебе. А жениться… А может и поженимся, только блюдо-то пробовать сперва положено…

Он дал волю рукам, обняв пытающуюся вырваться Татьяну, и левая рука его опустилась прямо туда, куда дамы не нравящихся или хотя бы не заплативших людей обычно не пускают.

— Та…ня? — на лице поляка появилось предельное удивление. — Это чего это у тебя?

Так…

— Отстань, кобель похотливый! — взвизгнула Татьяна и влепила Станиславу крепкую пощечину.

— Да ты же мужик переодетый! — вместе с пощечиной пришло к Станиславу понимание. — Шпион!!! — заорал он во весь голос.

Тимофей среагировал как надо — в пару прыжков достигнув цели, он отработанным приемом скрутил «девицу» и грубо уложил ее лицом в пол, придавив поясницу коленом и зафиксировав руки.

— У-би-ва-ют!!! — завизжал в пол средневековый транссексуал.

Тьфу, мерзость какая!

— Тимофей, ну-ка проверь промежность, — велел я, подходя к суете.

В помещение тем временем забегали кухонные работники, вооруженные ножами, сковородками и скалками, а вместе с ними — дружина.

— Там же уд срамной, Гелий Далматович, —