Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

Глава 9

Одетый в темно-вишневый, подпоясанный мечом, кафтан Никита Романович Захарьин-Юрьев, глава личной охраны Государя и один из могущественнейших людей Руси, мой личный, годом совместных опасностей и приятностей проверенный друг помимо привычного купажа пота (просто дезодоранта нет, тут хоть замойся-застирайся), вонищи изо рта и неизбежной в эти времена лошадки, пах еще и очень-очень плохим: дымом, железом, нечистотами и тем, что вызвало предыдущее — горелой плотью.

Сыскные действия успешно завершились минут семь назад, и мы с Никитой стоим в темном уголке у входа в ведущую к казармам «дежурной» дружины галерею.

— Знаю, Гелий, что Русь в сердце и мыслях твоих словно камень единый, — проникновенным, совсем неожиданным от двадцатидвухлетнего пацана (в моих глазах и Царь-то сопляк, но у него хотя бы ореол сакральности) тоном уговаривал меня Никита, положив руку на мое плечо и глядя в глаза. — И знаю, что ко врагам ты жалости не питаешь. Но и на Руси врагов ее что вшей на корове!

Ох знакомая история, и аналогия-«корова» здесь ох неспроста: Никита сейчас импровизирует и совсем не спокоен, понимая, что сейчас делает очень крупную ставку чуть ли не в собственную жизнь. В таких ситуациях в голову людям приходят самые любимые ассоциации — Русь в их глазах, получается, корова.

— Пойми, Гелий — ты здесь недавно, а мы были всегда. Не к тому это я, что чужой ты нам — напротив, роднее родных нам с Данилою ты стал, и мы за тебя живота своего не пожалеем. И Царю ты полюбился — не будь ты Палеолог, уж не серчай, от зависти единой бы тебя всей Радою удавили, — добродушно, обезоруживающе улыбнулся, всеми физиогномическими силами уговаривая меня не воспринимать его слова как нехороший намек.

Но намек-то был, и я его уже никогда не забуду.

— Понимаем: родня ты Государю. Такая, что Рюриковичи иные — седьмая вода на киселе, — воспользовался поговоркой, что на Руси без моего участия давным-давно завелась. — И нам — слыш? — друг сердечный. Данила, — очень так по-доброму, родственно, хохотнул. — Тебе эвон, перед смертью аж исповедовался!

Мне было не до смеха:

— И я вам тем же отвечаю, Никита. Но вот так, на ровном месте, без Государевой на то воли…

Знал — не сработает.

— Государь наш добр без меры, и родню свою, даже далекую и родство свое во вред Руси пускающую, любит без меры. Не одобрит он сие, Гелий, сам о том знаешь. И шибко злиться опосля на нас станет, но то для вида одного — внутри он доволен нами будет. Может накажет даже, для виду, опять же… — Никита нервно облизнул губы.

Противно.

— … Меня накажет, не тебя, — улыбнулся еще душевнее. — Ты ему, ежели спросит, все прямо так и скажи — Никита, мол, сказал, что надо с Шуйскими кончать, а ты кто такой, чтобы спорить? Ты же, Гелий, делатель, не заплечных дел мастер, тебя в подвале с нами не было, и слышал ты лишь то, что я тебе сказывал.

— Вот и надо было «сказывать» что тебе нужно, а не как оно есть! — раздраженно сбросил я его руку с плеча. — Ты мне душегубство из корысти предлагаешь, да еще и поперек воли Государевой.

— Да не «поперек» оно, Гелий! — поморщившись — вредный «клиент» попался — Никита не стал пытаться вернуть руку на место, вместо этого чисто символически, так, чтобы я стряхнуть в любой момент смог, схватив меня за запястье.

«Не давлю на тебя, Грек, а объясняю».

— Тебе одному рассказываю сего, и да простит Данила мне слово ему нарушенное, — Никита перекрестился. — Видит Господь: не корысть сие, как тебе оно кажется. Не горячись, послушай, — он подобрался, формируя внутри головы рассказ. — Государь наш, покуда мал бы, боярами обижен многократно был. Был щенок у него, красивый, умный, ласковый. Государь малый души в нем не чаял, с одним им все время гулял, играл, и даже спал со щенком в обнимку. Прознал о том Шуйский…

— … И дал Государю нож, да-да, — перебив, отмахнулся я. — Не в том дело, Никита, что Государь на нас осерчает после такого. Тут ясно — не на кого ему окромя вас, Захарьиных, да меня опереться будет. Простит Государь, не сможет не простить. И сам себе потом расскажет — и о щенке, и вреде, что Шуйский Руси причинял. Расскажет, да простит нас еще сильнее. Но что будет потом?

— А потом вся власть на Руси наша будет! — с нехорошо горящими глазами заявил Никита. — Ты, я, да Данила — некому более будет Государю помочь, а иные и вякнуть не посмеют — хвосты подожмут, псы трусливые! Да и на Киев скоро идем, да со второю победой славной возвернемся, уже не до того будет!

— Ох, Никита, — вздохнул я, закрыв глаза и в свою очередь положил руку на плечо Захарьину. — На год подожмут. На пять. На десять. А дальше — объединятся, потому что когда кровь первая пролилась, один вопрос у всех остается — к кому придут следующему? Тяжелый это вопрос, о нехорошем думать заставляет. Сейчас — худо-бедно баланс на Руси держится, и мы с тобою да Данилой среди тех, кто с Государем до Цареграда сходил. Сиречь — мы здесь, у трона, по Божьей и Государевой воле. На своем, законном месте. А если Шуйских кончим, получится сами под собой ветку пилить начнем: подумают, что боимся мы бояр иных, вот пока сильны их передушить и пытаемся. Получится — не по правде мы у трона, ибо сами о том знаем! — закончив, я убрал руку с его плеча, а Никита свою — с моего запястья.

— Золотая голова у тебя, Гелий, — улыбнулся в очередной раз Никита. — Да у иных-то таковой нету, не станут в такую глубь смотреть.

— Поумней видали, да на кольях сидят, — усмехнулся я от никчемного аргумента. — Кровавая возня в тени трона — она что маховик: едва двигаться начнет, остановится не сразу, все одно лопасти провернутся. За Шуйскими придется резать Глинских, потом — Бельских…

— Бельские под нами, — напомнил Никита.

— Это пока под вами хорошо и спокойно, — парировал я. — А едва один древний род под нож пойдет, «хорошо и спокойно» быть