Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

«Не трать мое время на фигню и не множь мои горести». Понял, замолкаю, с поклоном возвращаюсь к бумагам. Еще десяток минут спустя стало ясно — Государь закинул мне еще то «ассорти». Вот эта береста, например, посвящена тем далеким временам, когда русская армия шла к Астрахани после «деблокады» монастыря, а мы с Царем и иными занимались делами в Москве. Конкретно эти вот пять свитков относятся к артиллерии, точнее — ее логистике.

В рамках ныне отмененных «налогов трудом» крестьяне из деревень привлекались к перетаскиванию пушек по окрестностям своей деревни. Проделанный нами путь в памяти отложился не целиком, но некоторые топонимы я слышу впервые. Так, а почему в «мыслильне» Государевой подробной карты врученных ему Господом земель на стене нет? Как дети малые, ей-Богу.

— Государь, — тихонько, виноватым тоном, спросил я.

— Да, Гелий? — подчеркнуто-внимательно посмотрел он на меня.

Раздражается.

— Карту Руси нужно, у меня в Мытищах есть, но не ехать же за ней, — склонив голову, попросил я.

Раздраженно громыхнув ящиком стола, Царь бросил в меня тяжеленьким деревянным тубусом, добавив вопрос:

— Чего еще тебе от Государя надобно? Ты говори, не стесняйся!

— Благодарю тебя, Государь, за доверие твое, — низко поклонился я. — Не из озорства да желания навлечь на свою грешную голову гнев твой мешаю тебе, из одного лишь рвения как можно лучше приказ твой исполнить.

— Исполняй, — буркнул Царь, поняв, что злиться на меня и впрямь смысла нет.

Я открыл тубус, достал оттуда большую, выполненную на склеенных между собой листах «верже», карту, и расстелил интересующим кусочком на диване перед собой. Взяв в руку уголек, повел над картой, сличая топонимы из списка «привлеченных к работам деревень».

— Ну чего там? — не выдержал любопытства Царь. — Да не води ты, ты мазюкай — все одно новые карты рисуют ныне.

Я послушно провел очень такую зигзагообразную, стоившую артиллерии пары лишних недель пути, линию, и показал Царю:

— Приходит дьяк артиллерийский в деревню, просит работников. Мужики пушки твои таскать хотят не шибко, но вина здесь не их, а дьяков, которые…

— У старосты копеечку берут, и идут с пушками к другому! — раздраженно бросив перо на стол, перебил Государь, наливаясь пугающей краснотой. — А покуда они деревеньки обходят да мзду собирают, армия без пушек вперед идти должна! — голос его набирал гнев и громкость с каждой секундой.

Вскочив со стула так, что тот рухнул на пол, Царь начал грозить:

— Удавлю! В масле сварю! На кол!..

Я даже не заметил момента, когда Государыня отбросила свое рукоделие и подскочила к мужу, обняв его и положив голову на грудь. Высокий он, Иван Васильевич.

— Не гневайся, Государь мой! — нежно заворковала она.

Я отвернулся, потому что смотреть на такое нельзя вообще никому.

— Братья мои с Гелием всех найдут, всех накажут! — продолжила Царица. — Негоже тебе о мелочах таких гневаться. Велика Русь, за каждым воришкой не уследишь. Наказ ты дал уже — вишь, Гелий-то, брат твой, золотою головой своей с лавки (слово «диван» пока не прижилось, в обороте нынче «лавки мягкие, со спинкою») не подымаясь уже эвон сколько ворья нашел! Почистят Двор твой, и казну твою сохранят. Прошу тебя, не впадай во гнев!

— Гелий! Гелий! — передразнив супругу, Иван Васильевич оттолкнул ее так, что она с напуганным писком рухнула обратно на свой диван. — Братья! Гелий! — повторил. — Это чего это ты мне тут нашептываешь⁈ И ты меня тут чего носом в бумажки аки дитя неразумное тычешь?!! — повернулся ко мне.

Затуманенный гневом взор налитых кровью глаз был реально страшен, но я не дрогнул:

— А может мы вовсе с Государыней через братьев ее сговорились, и «девку» эту поддельную на кухню специально отправили, дабы доверие твое ко мне увеличить. И бумаги сии мои люди придумывали — так, чтобы я сразу увидел, где здесь что спрятано. И с трофеями я сам «схемы» придумывал, дабы в казну твою руки поглубже запустить.

Мой спокойный голос словно метроном ввинчивался в уши Царя. Не успокаивая — всего лишь заставляя слушать. Аккуратно отложив бересту, я поднялся ему навстречу:

— Прости, Великий Государь, — низкий поклон. — Страшен твой гнев больно, а я — сиротка боязливая. Сам видишь, огоньком от врагов отбиваюсь, лишь бы в рукопашную не лезть. Трусоват — верно тебе нашептывают. Прошу у тебя милости в Мытищи уехать насовсем, о своем одном радеть, а твоего не трогать, — выпрямился и нагло ухмыльнулся прямо в Августейшее лицо. — Ежели, конечно, с Руси меня такого лживого и наглого в шею не изволишь погнать. В Китай уеду, дабы от Европы вашей во лжи, воровстве и пороке погрязшей подальше быть!

— А ну сядь! — рявкнул Царь, многоопытной, закаленной в ратных упражнениях и «поколачиваниях» десницей пробив мне «фанеру» так, что я потерял способность дышать и шмякнулся на диван. — Ты сам у меня права русичем зваться просил! — нависнув надо мной, продолжил орать. — А теперь чего удумал? В Мытищи⁈ Я тебе покажу Мытищи! — отвесил мне оплеуху.

Удары Ивана Грозного — что паралич: стыдно, но от страха я совсем растерялся и даже не пытался сопротивляться. Нависший надо мной Царь тяжело дышал, но гнев его, словно упершись в преграду, перестал расти. Занесенная над другою моей щекой для оплеухи рука дрожала — ударить-то можно, но нужно ли уже?

— Трус… — выдохнул он. — Хитрый, дерзкий… — рука сжалась в трясущийся от гнева кулак, который до меня не добрался: Государь отступил на шаг, потом еще на один.

Порывисто обойдя стол, Государь Всея Руси изволил лично поднять стул и уселся на него. Посмотрев на плачущую, напуганную Государыню, Царь поморщился от угрызений совести и, не глядя на меня, неожиданно-спокойно изрек:

— Ежели все дерзкие трусы и хитрецы, что не боятся быть виноватыми, по Мытищам разъедутся, кто останется? Ступай теперь, Гелий, с Никитою сами решите — не до того нам с Государыней сейчас.

Грудь ныла, щека пылала огнем, но обиды не было совсем: тяжела шапка Мономаха. Ладно, раз уж Иван Васильевич просит, помогу чем смогу. Идемте, бумажечки, пора кричать на всю Москву «Слово и Дело