Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

— Так и передавим всех, — пожал плечами Никита. — Или правду говорят — трусоват ты, Гелий?

— На «слабо» вон, деток дворовых бери иди, — нахамил я в ответ на хамскую подначку. — Не притворяйся глупее, чем ты есть, Никита — я хорошо тебя знаю. И жизнь, даром что годами мы едины почти, знаю: когда «всех передавим», промеж себя грызню начнем. Например, сидя на горе из черепов людских, ты вспомнишь этот вот наш разговор и решишь, что через чур я отнекивался да обещал грызню промеж нас. Не затевает ли чего Грек трусоватый с золотой головой? Надо бы его того, — чиркнул большим пальцем себе по шее.

— Да чего, Гелий⁈ — аж подпрыгнул Никита. — Ты только послушай себя — «гора черепов», «маховик кровавый»… словно я нехристь какой!

— А кем мне тебя после такого считать, Никита? — развел я руками. — Один, прости-Господи, содомит под пытками признался, что у своей сестры, девки дворовой, с ее согласия шмотки девичьи берет да по Двору ходит, обманом правоверных мужиков-Христиан наслаждается? А теперь, получается, из-за того, что выродок — брат девки, которую двоюродный брат Пети Шуйского пристроил, я должен с тобой идти двор Шуйских штурмовать⁈

— Да ты чего так громко! — испугался Никита. — Не горячись!

— Да ну его на уд срамной! — потерял я терпение и выбрал падший путь стукача, отправившись в противоположную галерее сторону. — К Царю пойду, — сообщил Никите.

— Не пустят, — холодно бросил он мне в спину.

Холод-холодом, а за мной-то идет. Приказ меня не пускать отдал типа? Полномочия, в принципе, есть, но я тупо докричусь до Царя черед дверь. Стучать — так стучать громко и во всеуслышание, чтобы все поняли, какое я чмо и насколько со мной нельзя иметь дел. Мне оно, прости-Господи, на руку, а еще можно радоваться осознанию себя любимого праведником, который готов воткнуть в лопасти кровавого маховика свою репутацию, лишь бы он не крутился. А между лопатками-то почесывается, но не станет же Никита меня прямо в Государевых палатах резать?

У дверей стоял упакованный в латы дружинник с дубиною (а ну как нельзя будет уважаемого человека мечом рубить, а обезвредить надобно?) с одной стороны пояса и мечом с другой.

— Уж не серчай, боярин, — скучным, до зубной боли «вахтерским» тоном сработал он на упреждение. — Не велено пущать.

Это — стена покрепче той, монастырской! Это — альфа и омега всех служивых людей! Это — удручающим, высасывающим душу и надежду эхом пронесшееся по коридору «не велено пущать». Многочисленные флешбеки из прошлой жизни навалились настолько плотно, что я просто не смог не прибегнуть к последнему средству:

— Мне по делу.

От последовавшего в ответ, существующего вне пространства и времени «всем по делу» мне захотелось упасть на колени, закрыть лицо руками и заплакать от бессилия. Ну что за день такой?

— Государь, мы с Никитой отчет… — попытался я докричаться до Государя в мягкой форме.

— Уйди, Грек!!! — Августейший рев чуть не снес дверь.

— Тогда мы пошли убивать Шуйского!!! — проорал я на весь Кремль.

— Да убери его уже, дуболом!!! — поступили дружиннику указания от начальства.

Что это за сюр⁈ И это — Царь будущей одной пятой (минимум!) — суши⁈ Да ему вообще пофигу — он, видите ли, бабу обидел! Но это все — потом, а сейчас надо избежать личных физических повреждений:

— Ухожу! — заявил я почти сдвинувшемуся с места дружиннику и демонстративно повернулся к двери спиной, встретив там улыбающегося во всю ширь Никиту и его почти по-детски радостный вопрос.

— Ну что, пошли стало быть?

А так неплохо день начинался, с кухоньки! Надо было «заболеть» и остаться в Мытищах — вертел я этот Двор на водном колесе!

— Вот такая у Руси историческая, мать ее грешную за ногу, доля: решения — в темных коридорах, кровь — где очень важным людям хочется, а Царь — он хороший и добрый, просто бояре при нем негодные.

— А в Царьграде что, иначе было? — хмыкнул Никита. — Но ты не горячись…

Я скоро от слова «горячись» начну пытаться душить его произносящих. Я холоден как никогда, потому что раздражение и густая апатия выжгли все мое естество. На кухоньку-бы…

— … Государева воля — закон для нас, и, коль ты ему прямо сказал, что далее будет, и он не запретил, стало быть супротив воли его не идем, — продолжил Никита.

И ведь логично — какими бы там предельно интересными делами Государь не занимался наедине с женой, не услышать меня он ну просто не мог. И не могла не расслышать супруга… Да они и услышали — просто сработал «глухой телефон»: велел Царь провести следствие, и, раз мы «пошли убивать», стало быть нарыли мы нечто непростительное. Такое, что даже судебные материалы можно будет оформить задним числом, после приведение заочного приговора в действии. Может Царь плачет сейчас сидит, о Петре Ивановиче невинно убиенном (в скором будущем) горюет?

Только сейчас я осознал все величие мифологемы «Царь хороший — бояре плохие». Я же сейчас пойду кровь лить, а все мысли направлены на то, чтобы выгородить Ивана Васильевича — вот, мол, добрый Государь какой, переживает.

— О, еще один плохой боярин при добром Царе пожаловал! — обрадовался я встреченному у галереи до казарм Даниле. — С нами Шуйских резать идешь?

— Иду, — спокойно ответил он и прищурился, силясь разглядеть мое лицо в полумраке коридора. — Чего это ты веселый такой?

— А чего мне, с таким добрым Царем на троне не веселиться? — хохотнул я. — Ну давай, начинай душеспасительные речи со своего любимого «просто молод ты еще».

— Просто молод ты еще, — послушно кивнул Данила. — Не в укор сие, Гелий. Этот вон, — кивнул на Никиту. — Тож сопляк еще, молодой да ранний. Я ему говорю — ты Гелию нормально все объясни, а он — «да он и так поймет»… — передразнил младшего брата. — Память, Гелий. Вы — не помните, а я — помню, как Шуйские Государем малым через унижение и страх вертели.

— Он их простил, раз сам приказа не отдал, — парировал я.

Не отдал ли?

— Бывают такие приказы, что и отдавать не надо, — заметил Данила.