Команда Бастет - Злата Заборис

– В разводе я гораздо дольше. – Мама горько усмехнулась, вновь опуская глаза к керамической чашке.

Иля сердито покачала головой.

– И за столько лет не устроила личной жизни? Это же ужасно!

Ладонь ее скользнула к маминой руке, накрывая ту своими пальцами.

– А вдруг тебе наконец-то выпал счастливый случай? – проворковала гостья, наваливаясь всем телом на стол. – Не упускай его! Дай парню шанс…

Происходящее начало превращаться в какой-то фарс. Не знаю, что в этот момент настораживало меня больше: елейные интонации Иляны, которыми она убаюкивала мою мать, или же подавленное молчание последней?

Я ждала, что мама ответит хоть что-нибудь. Выскажет свою точку зрения, а еще лучше – укажет на дверь.

Но произошло вдруг строго противоположное.

– Ладно, – сдалась мама. – Я встречусь с ним.

…Вот теперь вариант с материнским молчанием устраивал бы меня куда больше.

– Ты серьезно? – Я не поверила своим ушам. – Мам, да он же больной на голову сталкер!

А в ответ получила лишь заливистую трель Иляниного смеха.

– Тю, да какой он сталкер! – махнула рукой гостья. – Ну поглупил человек недельку, с кем не бывает…

Руки женщины скользнули в карманы «врачебной» кофты. Секундой позже они вновь показались на свет, извлекая потрепанного вида телефон. На задней панели поблескивал логотип неизвестного бренда.

Длинные ноготки женщины забегали по сенсору, набирая невидимый моему взору текст.

Пауза, созданная ее перепиской, дала мне время собраться с мыслями. Кое-как уравновесив в голове эмоции и разум, я попыталась достучаться до своей родительницы:

– По-моему, это плохая затея…

Стук ногтей по экрану сию минуту затих. Взгляд гостьи оторвался от смартфона и резко устремился ко мне.

– Да ты просто не хочешь своей матери счастья! – Глаза Или превратились в узкие щелочки. – В кои-то веки у нее что-то налаживается, а ты против! Разве так можно? Тебе следует быть терпимее к интересам других!

Ее указательный палец вспорхнул к потолку, точно ставя в озвученном вердикте увесистую точку.

– Это, деточка, называется «ревность»!

У меня не нашлось что сказать.

– А знаешь, делай что хочешь! – только и выпалила я, обращаясь к маме. – Мне все равно.

* * *

«Мне все равно» – именно под этим лозунгом и пролетели последующие три месяца нашей жизни.

«Мне все равно», – сказала я, когда мама отправилась на оговоренную встречу.

«Мне все равно», – дрогнул мой голос, когда она объявила о начале их с Савой отношений.

«Мне все равно», – твердил мой язык каждый раз, как я слышала некие новости с их личного фронта.

Дни сменялись один за другим. И казалось, среди них не было ни единого, чтобы мне не доводилось произносить данную фразу.

За прошедшее время я ни разу не видела Саву. Зато благодаря маминым рассказам знала о нем гораздо больше, чем о ком-либо из своих родственников, знакомых и, кажется, даже самой себе.

Например, мне было известно, что Сава любит оранжевый цвет. Но не ярко-оранжевый, а обязательно приглушенный, с примесью охры. Или что каждый свой день он начинает с пробежки в пять утра.

А самым, наверное, полезным знанием было то, что в детстве у него была самодельная рогатка, из которой он расстреливал открытые соседские окна комьями земли.

Словом, факты о чудесном человеке по имени Савелий безжалостно заполняли собой мое информационное пространство.

Жаль только, что вмешательство этого индивида в нашу жизнь не ограничивалось одними только рассказами о нем.

Сава работал фитнес-тренером. И потому маме в скором времени был вручен годовой абонемент в тренажерный зал. Так, помимо свиданий, они стали видеться еще и на ежедневных тренировках.

То, с каким рвением мать принялась шлифовать свою фигуру, поражало и пугало одновременно. Она никогда не страдала излишним весом, более того – в свои годы сохранила комплекцию университетских лет. Тем не менее мама поставила себе цель похудеть и рьяно занялась спортом.

Так вслед за походами в зал у нее появилась еще одна одержимость: диета.

С полок пропали хлеб да плюшки, на ужин больше никто не готовил ароматной пасты, а любимые пирожные-корзиночки и вовсе оказались под строжайшим запретом. Даже барбарисовый чай – и тот отныне призывалось пить без сахара.

Холодильник наш наполнился низкокалорийной здоровой пищей и странными порошочками, предназначенными для подмешивания в блюда. Впрочем, сложно было назвать блюдами то, что теперь готовила моя родительница.

Пронос домой запрещенных продуктов карался выволочкой, равно как и готовка вредной еды из полезной.

Вслед за исчезнувшими вкусняшками из нашего дома стала пропадать и общая атмосфера уюта. Сталкер не жил с нами, но его дух прочно укоренился у нас в квартире. Его присутствие ощущалось в каждой комнате. В каждом предмете, наполнявшем дом. И даже в каждом слове, звучащем в этих стенах.

Савелий Дмитренко был всюду.

Реальность превратилась в какой-то сюр.

А я… просто не лезла.

Привычный сценарий бесед с матерью тоже изменился: разговоров по душам больше не случалось. Если раньше общение имело окраску теплых посиделок, то теперь вызывало у меня лишь раздражение и желание поскорее ретироваться. Потому как ни одно обсуждение не могло закончиться без упоминания пресловутого сталкера.

Сава бы сделал так.

Сава бы сказал это.

Саве бы понравилось вон то.

Словом, все разговоры сводились к одному.

Сава.

Сава.

Сава.

Конечно, я была бы рада, появись в маминой жизни любящий мужчина… Но только ведь не так, чтобы он захватил всю ее жизнь.

Иногда мне хотелось, чтобы человек по имени Савелий Дмитренко просто исчез из нашей реальности. Бесследно и бесповоротно. А порой – и вовсе хотелось исчезнуть самой.

Лишь служба Тоту помогала абстрагироваться от этих мыслей. Пока я была не собой, а им, все это переносилось проще. Сбегая от перемен в домашнем быту, я допоздна задерживалась в «Восходе». Делала уроки в компьютерном клубе, ходила за кипятком для чая в домоводческое гнездо Хатхор и ловила поощрительные кивки Джехутинова, с немым изумлением наблюдавшего за внезапно проснувшейся у меня тягой к учебе.

Ни его, ни кого-либо из коллег в свои домашние проблемы я не посвящала. Возможно, оттого, что считала происходящее слишком постыдным. А возможно, просто не сумела завязать ни с кем из своей команды настолько доверительных отношений.

Лес, Мими и Сусинский продолжали плыть на своей волне, я – на своей. Мы общались по мере надобности, объединенные общим делом. Однако наше взаимодействие все же было не настолько тесным, чтобы открывать кому-то из них душу.

С Тото Анатольевичем было несколько проще. Если бы некто поставил меня перед выбором: поделиться невзгодами с коллегами или же поведать их нашему наставнику – я без раздумий