Рассказы 42. Цвета невидимки - Александра Разживина

– Вот пероги с рыбой, вот с сыром, с мясом, – перечисляла корцмарка. – Эти с грибами, эти с малиной, Хада собирала. Сметана, жареный лук, смаженный сыр. Вепрево колено, капуста к нему, соленые грибочки.

Гнед подвинул к себе тарелку и потянулся к блинам:

– Под такую закуску принеси-ка нам особую, из пивницы!

Праса кивнула и вышла.

– Мне бы воды, – попросил Ринко.

– Воды? – удивился жупан. – Сейчас старуха вернется, попробуешь! А пока ешь, остынет!

Ринко вздохнул и потянулся к пероге, обмакнул в сметану, прожевал. Тонкое тесто скрывало отборное, без единой косточки, мясо стерлядки, тающее на языке. Островатая квашеная капуста весело захрустела, ягодка клюквы лопнула, оставляя привкус свежести. Запеченное до хрустящей корочки вепрево колено умопомрачительно пахло, истекая горячим соком.

Послышались шаги, и комнату вошла Праса:

– Вот твоя особая, старик! И мне плесни, уморилась я в пивницу лезть и обратно.

Она села за стол и вытерла потный лоб.

– Гость воды просит! – Гнед разливал из кувшина золотистый сладко пахнущий напиток.

– Воды? – удивилась женщина. – Ты хоть глоток попробуй, а потом говори!

– Палинка – от самого солнца – палить, значит, согревать и радовать должна. У нас берут кислую ягоду, лишь бы побольше, вишню, сливу, а я люблю жерделю – золотой плод, что растет в устье Дуная; каждое лето обходники привозят десяток телег. – Гнед зажмурился, выдохнул и вылил все одним махом в глотку.

Ринко нерешительно понюхал. Пахло летом и медом.

– Но есть секрет, – подхватила Праса, – какие травы добавить, чтобы забрать силы и солнца, и земли. – А ты правда в тонком деле сведущ?

– Бабка научила, – Ринко кивнул.

– Есть у меня кольцо, от деда осталось. Он говорил, что силы волшебной, дом от пожара хранит, скотину лечит, клады искать помогает. Смотри.

Она выложила на стол серое колечко с крапчатым камнем, гладким, как птичье яйцо.

– Я и раньше едва на мизинец натягивала, а теперь куда? – Праса показала пухлые, как сосиски, пальцы. – Раскатать сумеешь? Наш ковац только подковы гнет, я б ему и ржавую тяпку не доверила: либо сломает, либо потеряет.

Гнед крякнул, но Праса глянула так, что он проглотил возражения и запил их палинкой.

Ринко осторожно провел по краю, проверяя металл: здесь притаилась щербина, тут осталась пустота.

– Камень тяжелый, тянет на себя. Могу раскатать и проволокой перевить, чтоб потолще стал. Сила-то не уйдет?

Корцмарка фыркнула:

– Сказки! Дед твердил, что места наши заповедные, огнеблудицы их хранят да топлецы, мол, предки схрона ради сжигали по весне одну девку и топили одного хлапика, чтоб чужих не пускали.

Юноша пожал плечами: Хада тоже что-то такое болтала.

– Сделаю, хозяйка!

– Только кольцо не отдам, при мне работать будешь! – Она сжала кулак и спрятала руку под стол.

Ринко кивнул и выпил. Обжигающее тепло разлилось внутри, будто дикий огонь. Зрение обострилось так, что на мгновение он увидел пляшущих среди пламени огнеблудиц, услышал хлопанье крыльев совы, отчаянный писк мыши в когтях, почуял запах мочи и крови от лавки, на которой пороли провинившихся.

– Прошибло, хлапик? – рассмеялся жупан. – Еще по одной?

Праса похрапывала, откинувшись на стуле, Ринко смотрел на стол, но зрение расплывалось, а руки не хотели слушаться. Он попытался встать, и комната закружилась, вот уже перед глазами оказались неплотно пригнанные доски пола, опухшие ступни корцмарки и серая петля кольца.

– Э, да ты уже совсем готовенький! – Гнед разочарованно выдохнул. – Пойдем-ка!

Ноги подгибались, половицы норовили выскользнуть, а в голове все кружилось. Ринко мизинцем подцепил кольцо и поднялся.

Жупан легонько подтолкнул его в спину:

– Правая дверь – твоя.

Ринко привалился к косяку, охнул и сглотнул.

– Мутит, хлапик? Беги на двор! – Гнед махнул рукой.

Ринко успел добежать до ворот, склонился там, извергая выпитое и съеденное. У колодца умылся, прополоскал рот, напившись вкусной воды, побрел в корцму и, едва добравшись до левой двери, заснул на полу, не раздеваясь.

* * *

Солнце весело лезло золотым языком в глаза, как бестолковый пес, голова гудела хуже наковальни, а рот стянуло от кислой горечи. Ринко застонал и сел. С пола комната казалась маленькой и странно пустой: узкая кровать вдоль стены, короб, в нем – платье и гребень, зеркало около окна. Его вещей не было.

– Огонь мой отец! – Ринко выругался и встал, держась за стену. – Где я?

Он вышел и почти уперся в дверь напротив, дернул ручку и с облегчением увидел знакомые пожитки. На кровати лежали постиранные и зашитые рубаха и штаны.

– Говорила матушка: «У людей, кроме воды, в рот ни капли не бери!» И чего я ее не послушал? – Ринко обхватил голову руками, пока не раскололась, как глиняный черепок.

Воспоминания о вчерашнем вечере мелькали перед глазами: драка, ужин, купель.

– Кольцо! – Он вскочил и захлопал себя по поясу. – Дубина! Вскрыши кусок! Потерял!

Первым желанием было повиниться Прасе. Вторым – отыскать пропажу. Третьим – уехать прочь из Дальнеполья и забыть все.

– Скажу старухе, она потребует виру, а если обвинит в воровстве? Пойду искать – там уже крутится проклятая девка, сболтнет, что ночевал у нее, жупан меня точно прибьет!

Размышляя так, он торопливо сложил вещи, на цыпочках пробрался со двора, стараясь не смотреть на испорченные ворота, и отвязал коня:

– Вперед, чалый! Шагом!

Град просыпался, хрипло пели петухи, хозяйки разжигали огневища, а Ринко уже выехал из ворот, оставляя за спиной постыдное вчера, только дорога моталась из стороны в сторону, как пьяная, путалась под ногами и кружила голову.

* * *

Телега мерно раскачивалась и скрипела, мимо проплывали пологие кудрявые холмы, деревья и озера, солнце смело лезло на синий горб неба, припекая все сильнее, и Ринко, разморенный тишиной и зноем, уснул. И проснулся от того, что его тормошили за плечо.

– Хватит храпеть, пермоник! – Бесцеремонный голос ожег сильнее хлыста.

Ринко дернулся и едва не упал. Конь встал, спокойно жуя траву, а в телеге Хада, в чем мать родила, копалась в его вещах.

– Ты платье с гребнем не взял, что я оставила? И что мне теперь, голой скакать? – она уперла руки в бока.

Маленькие груди с задорными сосками качались из стороны в сторону. «Как яблоки на ветке, – некстати подумалось Ринко, – и на ощупь такие же гладкие и прохладные». Волосы Хады в полуденном пожаре горели медной проволокой, а внизу живота завивались в тугие колечки.

– Чего уставился, пень с глазами! Девку голышом не видел? Смотри не подавись!

Сердитые слезы покатились из ее глаз по щекам, подбородку, шее, ложбинке между грудей, и Ринко нестерпимо