Император Пограничья 24 - Евгений И. Астахов

В исследовательском блоке его ждал доктор Леон Маршан. Старший исследователь детройтской лаборатории сидел за столом, заваленным бумагами и кристаллами Эссенции, и при виде Соколовского поднялся. Маршан был невысоким французом лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и аккуратной бородкой, из тех людей, чья внешность не задерживалась в памяти. Работал здесь больше пятнадцати лет, не уступая Неклюдову в квалификации, а по надёжности превосходя его на порядок.

Маршан принадлежал к той породке учёных, которых не нужно мотивировать, контролировать и направлять. Дай ему задачу, подопытного и оборудование — через полгода он принесёт результат, о котором не додумались бы трое коллег вместе взятых. За пятнадцать лет он ни разу не спросил, зачем нужны его исследования. Его интересовало только «как».

Ни разу он не поднимал вопрос об этике экспериментов. Не из цинизма — Соколовский встречал циников и хорошо умел их использовать. Леон просто не видел этического измерения в работе, как математик не видит морали в уравнении. Регенератор для него являлся задачей, а не человеком, и именно это делало француза незаменимым

— Обновлённые результаты, — произнёс учёный, протянув ему скрижаль с данными. — Третья серия калибровочных тестов завершена. Отклонение от расчётных значений составило ноль целых три десятых процента.

Виссарион взял носитель и сел в кресло напротив. Столбцы цифр, графики, схемы рунных контуров отобразились на экране бледно-голубым свечением. Он читал данные молча, строчка за строчкой, и параллельно позволил мыслям вернуться к тому, как всё началось.

Гильдия десятилетиями изучала ткани Бездушных и ткани Объекта параллельно, как два направления одного проекта. Некротические маркеры в обоих случаях оказались похожи, родственны по структуре, но всё же не идентичны. Маршан сравнил их с диалектами одного языка, и метафора оказалась точнее, чем предполагал сам француз. Три года назад, проводя очередную серию микроскопического анализа клеточных мембран Объекта, Леон обратил внимание на микроструктуру, проявлявшуюся при определённом увеличении и специфическом магическом освещении: повторяющиеся узоры. Паттерны, как обозначил их Леон. Регулярные, повторяющиеся, слишком упорядоченные для биологического шума и слишком геометричные для случайности.

Маршан принял их за погрешность оборудования. Перепроверил. Паттерны остались. Изменил тип освещения, длину волны, интенсивность. Паттерны изменились в ответ, перестроились, приняли иную конфигурацию, оставаясь столь же регулярными.

Помехи оборудования и искажения Леон исключил после третьей перепроверки. В клеточных мембранах Объекта обнаружилась закодированная информация на уровне, который обычная магическая диагностика попросту не различала, потому, что никто прежде не знал, куда смотреть.

Пять лет ушло на расшифровку. Пять лет кропотливой, монотонной, сводящей с ума работы, в которую Маршан вгрызался с упорством гончей, вставшей на след. Паттерны оказались формулами. Магическими конструкциями, записанными не на бумаге и не в чернилах рунных кругов, а в живой ткани. Формулы описывали процесс, о котором Гильдия Целителей могла только мечтать: добычу, конденсацию и стабилизацию некроэнергии. Перевод рассеянной энергии мёртвого мира в концентрированную, пригодную для использования форму. Промышленная добыча ресурса, который превосходил кристаллы Эссенции на порядки.

Виссарион потратил месяцы на верификацию. Привлёк двоих дополнительных специалистов, посвятив их только в ту часть данных, которая требовалась для проверки. Формулы оказались внутренне непротиворечивы. Математика сходилась. Механизм аварийного прерывания был встроен в саму структуру ритуала, что говорило о продуманности, которая выходила за рамки экспериментального нащупывания. Кто бы ни создал эти формулы, он знал, что делал, и предусмотрел последствия.

Единственное необъяснённое требование, выделявшееся на фоне безупречной логики остального, касалось «стабилизатора конденсации». Для его работы необходим был непрерывный источник интенсивных… страданий.

Виссарион за годы экспериментов научился различать градации в этом вопросе с точностью сомелье, оценивающего выдержку вина. Дискомфорт — бессонная ночь на каменном полу, неприятно, но организм привыкал и переставал реагировать. Боль — выдернутый ноготь или сломанная рука; мучительно, однако энергетический отклик угасал, стоило телу приспособиться к повреждению. Страдание начиналось там, где тело разрушалось быстрее, чем успевало приспособиться: вскрытая грудная клетка, содранная кожа, раздробленные суставы, и так непрерывно, час за часом, пока жертва не прекращала кричать и не начинала выть. Обычный человек не выдерживал такого режима, потому что умирал за считаные минуты от болевого шока.

Тысячи жертв, сменяющих друг друга на платформе, были логистически затруднительны, хотя сама по себе цена не смущала Виссариона. Победа человечества стоила дороже, чем любое количество отдельных жизней. Эту арифметику Виссарион освоил давно: когда на одной чаше лежали около миллиарда жизней всего человечества, а на другой — жалкие тысячи, весы не колебались.

Объект подходил идеально. Бессмертный регенератор, чьё тело генерировало некроэнергию при повреждении, мог служить стабилизатором неограниченно долго. Каждая рана причиняла ему боль, а регенерация восстанавливала тело для новых страданий. Замкнутый контур, не требующий замены расходного материала.

Откуда формулы оказались вписаны в клетки Объекта, Виссарион не знал. Рабочая гипотеза Маршана, которую француз изложил полтора года назад на одном из ночных совещаний, звучала так: паттерны являлись следствием некоего события в прошлом Объекта, того самого прошлого, о котором он молчал с абсолютным упорством. Некий контакт с некроэнергией настолько глубокий и длительный, что информация записалась на клеточном уровне, впечаталась в ткани, как форма отпечатывается в воске.

— Ноль целых три десятых, — повторил Виссарион, не отрывая взгляда от проекции. — Допустимо. Что по финальной калибровке?

Маршан сел обратно и сложил руки на коленях.

— День, — ответил он. — Максимум полтора, если четвёртый контур потребует перенастройки.

Виссарион кивнул и деактивировал скрижаль. Он поднялся и направился в ритуальный блок.

Третий коридор вёл в самую глубокую часть лаборатории. Здесь даже воздух ощущался иначе: тяжелее, гуще, пропитанный остаточным фоном рунных контуров, которые покрывали стены, пол и потолок камеры. Виссарион вошёл и осмотрелся.

Камера была почти готова. Рунные круги на полу светились бледно-зелёным, соединяясь в узловых точках с защитными контурами на стенах. Шестнадцать кристаллических матриц высотой в полтора метра окружали платформу, готовые принимать и сжимать поступающую некроэнергию. Сама платформа, низкая и массивная, стояла в центре камеры, и Виссарион задержал на ней взгляд. Крепления для запястий, щиколоток, груди и лба фиксировали тело неподвижно. Вокруг платформы, на поворотных рычагах и выдвижных штангах, были смонтированы механизмы, которые Маршан проектировал с дотошностью хорошего часовщика. Режущие, давящие, прижигающие, вытягивающие — каждый тип воздействия запускался в произвольной последовательности, чтобы нервная система Объекта не успевала адаптироваться к одному виду боли, прежде чем её сменит другой. Процесс не требовал участия оператора и мог работать автономно столько, сколько потребуется для заполнения энергоререзвуаров.

Виссарион прошёлся вдоль решёток, проверяя каждую визуально. Он остановился в центре