Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Хорошие петли просто так не бросят, не выкинут. Снимут, отскоблят, смажут и поставят на новую дверь. Сектанты, видно, так и сделали — сняли с какой-нибудь сгнившей сарайки, скрутили ржавые болты и приладили сюда. Зачем добру пропадать? Добро не пропадает, добро переезжает с места на место.

Замок был под стать: амбарный, тяжёлый, дужка толщиной в палец — такой и ломом не возьмёшь.

Сверху Смородин крикнул:

— Нашёл?

— Давай сюда!

Он съехал по склону, чертыхаясь и цепляясь за корни. Подошёл, оглядел дверь, прикинул проём. Потом коротко бросил наверх:

— Сашка!

Тот уже спускался — с хозяйской тростью в руках.

Я не успел съехидничать, на кой ротмистру в подземном ходу тросточка, чай, не бульвар… И хорошо, что не успел. Сашка присел перед замком, вставил наконечник между дужкой и корпусом, надавил коротко и точно — будто сто раз до этого делал. Замку ничего не сделалось, такой и веслом не расшибешь — а вот засов скрипнул — и гвозди мгновенно повылазили из дерева. Взззхоббит, однако… Не зря мне Шир вспомнился.

— Коней распряги, спутай и пусти на лугу пастись, — безразличным тоном распорядился ротмистр, — Жди здесь. Может, завтра вернёмся, может, раньше — как повезёт.

Сашка кивнул и полез наверх. Спорить он и не подумал.

Смородин глянул на меня:

— Ну, открывай.

Я взялся за ручку — железную скобу, вбитую в доску. Потянул на себя. Дверь не поддалась — прикипела за годы. Рванул сильнее — она пошла тяжело, царапая суглинок

Изнутри потянуло холодом и сыростью.

Меня передернуло — надо быть отмороженным даже не на голову, а на все тело, чтобы добровольно залезть в эту бутылку с узким горлом… Интересно, как на меня посмотрит Ксения, если в сторожке дизайн примерно такой же? И как далеко пошлет? Не придется ли барышню ээээ… связывать?

— Молитву читаешь? — поинтересовался ротмистр.

Я чертыхнулся и полез вовнутрь. И сразу понял: выпрямиться не выйдет. Ход уходил вниз, под уклон — потолок тоже опускался. Попытался вытянуть руку и почти сразу коснулся стены, глина отзывалась холодом даже сквозь пальцы. Черт! Дело не в клаустрофобии, сроду ей не страдал, просто нормальному человеку не может нравиться идея путешествия по… прошу прощения, прямой кишке.

Долбанутые сектанты… И мы не лучше…

Под ногами что-то звякнуло, я еще раз выругался, переступил и услышал за спиной довольный возглас ротмистра. То, что я чуть не раздавил, показалось ему очень ценным — и как он эту ценность определил наощупь?

Ибо темно тут было как в шедевре Малевича.

Метра через три я почувствовал, что спину уже можно немного разогнуть, — уклон стал положе, свод поднялся. Я остановился, расправил плечи, прислушался. Тишина была такая, что в ушах звенело.

Сзади засопел Смородин.

— Тут всегда так сыро? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я. — Сами мы не местные. Деньги и документы остались у экскурсовода.

Ротмистр хмыкнул недоверчиво — а кто бы тут поверил? Про ход я знал, на дверь в холме вывел его точно, как по GPS-навигатору, а внутри, значит, ни разу не был?

Но от комментариев спутник воздержался и я был ему за это благодарен. Вести светские беседы не было никакого настроения — рот мне был нужен для другой цели, я им дышал. Воздух оказался премерзким, сырым, как в погребе, где давно гниет картошка… интересно, только картошка? Смородин завозился сзади, чем-то шкрябнул о металл, к неприятным запахам присоединился еще один — вонючего масла и небольшой рассеянный луч слегка разогнал темноту.

Передо мной сразу выросла длинная нескладная тень и умчалась вперед по проходу, ей было до чертиков любопытно в этом странном месте, в отличие от меня, она ничего о нем не знала и ничего не боялась.

Я протянул руку назад, ротмистр так же, ни слова не говоря, вложил в нее фонарь. И вовремя!

Ход раздваивался. Делился как клетка на широкую часть и узкую. У входа в широкую аккуратными столбиками лежали кирпичи, я, было, решил — укрепляют… Но нет, это я сильно хорошо подумал о сектантах. Кирпичи были крупные, старинные, перемазанные в земле.

Выходит, их тут не клали, а, наоборот, вынимали. И широкое ответвление под аккуратным кирпичным сводом вело как раз в монастырь. Точнее, из монастыря.

— Надо бы проверить, — послышался сзади голос Смородина, — вдруг он прямо в часовню ведет.

Ротмистр говорил дельные вещи, но я покачал головой. И времени не было, и — из широкой части ощутимо тянуло даже не сыростью, а стоячей водой. «Ключи подтопили», — вспомнил я монашку. Интересно, куда денется вода через сто с лишком лет? Уйдет на нижние горизонты? Мы с Алехиным тут прошли легко, даже ноги не замочили. А сейчас — только вплавь.

— Потом. Как время будет.

Дальше картина была не такой веселой. Богом хранимые еноховцы то ли полагались на веру больше, чем на здравый смысл, то ли просто руки им господь другим концом вставил — и в другое место.

— Вот ведь затейники… И не лень им было такую дичь творить? — пробормотал ротмистр.

Свет масляных фонарей вырвал из темноты только то, что было в двух шагах. Дальше — дрожала стена живого чёрного воздуха и двигалась следом, куда бы мы ни повернули огонь. Пламя в плошках горело ровно, без копоти, но слабо.

Крепь оказалась рукожопской: кривые жерди, горбыль с корой, кое-где просто неокорённые стволы, поставленные на попа. Стояли они неровно, который под наклоном, который уже просел и почти вывернулся и держал потолок либо волей Господа, либо с его же попустительства… Верхняки прогнулись под тяжестью земли, казалось, что вся толща земли вот-вот ляжет нам на головы. Между жердями зияли щели — чёрные, пустые, в них уходил свет и не возвращался. Я провёл рукой по одной — пальцы нащупали холодную землю за досками, сырую, липкую.

— Но крепь хотя бы есть, — попытался успокоить меня Смородин, — хотя бы такая…

— Это здесь, — безжалостно обломал я его фантазии, — дальше будет хуже.

Высота хода была разной. В одном месте приходилось пригибаться, в другом можно было выпрямиться во весь рост, но ненадолго — потолок снова уходил вниз, будто ход дышал, сужался и расширялся без всякого смысла. Ширина позволяла разойтись двоим, но только