Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Не шуршит, — фыркнул я и ткнул ротмистра кулаком в плечо, — не кисни, Гриша, прорвемся. Из там семеро сейчас. Жандармов больше, но мы постараемся счет сравнять. А дальше Бог не выдаст — свинья не съест.

— Эк тебя на народную мудрость прорвало, — ротмистр с трудом протиснулся назад, уступая мне место, — ты тяжельше, господин Ангел. Если эта дура под тобой не подломится, то меня всяко выдержит.

— Молодец, — я рассмеялся, — так и надо. Правильно, Гриша, чего долги копить. Их надо сразу отдавать, пока проценты не набежали.

Я взялся рукой за балку, которую и сейчас в деревнях называли тетивой. Как и подозревал, ни о каких гвоздях не было и речи: перекладины крепились нагелями: подручным инструментов выбирали отверстия, вставляли туда деревянные колышки и заливали козеиновым клеем… От времени и сырости конструкция ослабла, ступени можно было прокрутить рукой. Но толщина балок внушала некоторый умеренный оптимизм, если не поскользнусь, вес лесенка должна выдержать.

По идее в потолке должен был быть люк — стандартная крышка уложенная в деревянных пазах заподлицо, но… тут ее не было. Ни крышки, ни ручки, ни квадратной, ни прямоугольной — лаз просто заканчивался плотно сбитыми деревянными досками, из которых торчала труха и косичками спускались обрывки паутины.

Что за странный выверт инженерной мысли?

Попробовав ступень сначала рукой, потом ногой — я осторожно перенес на нее тяжесть тела. Конструкция «ходила», но держала и я рискнул влезть повыше. Уперся рукой в потолок — тот даже не шевельнулся.

В чем дело? Люк не может быть таким тяжелым. Я настолько устал? Или… сверху что-то стоит? Что-то или кто-то? Тот самый лось из леса…

— Эй, Мартын, — тихонько позвал я, вцепившись в тетиву, — если ты там стоишь, будь человеком, отойди.

Я подал рукой изо всех сил — доски даже не шевельнулись. Такое впечатление, словно я пытался приподнять всю избу. Ну вот что ты за человек, Мартын? Стоишь, как истукан, а под тобой люди мучаются.

— Низвержен он был на землю, и ангелы его были низвержены вместе с ним, и не нашлось уже для них места на небе, — ехидно прокомментировал Смородин.

— Иоанн Богослов, глава двенадцатая, стих седьмой, — бросил я, — для атеиста ты недурно знаешь Писание, Гриша.

— По Закону Божьему в нашей гимназии меньше «отлично» иметь не дозволялось, иначе пороли нещадно… Двинься малость…

Я с ужасом понял что он карабкается вверх, ко мне — эта жуткая лестница и одного держала с трудом!

— Давай вместе, Ангел, в бога душу мать…

Мы уперлись плечами и навалились со всей дури. Люк шевельнулся и, наконец, пошел вверх — медленно, тяжело — и только тут до меня дошло, почему было так тяжко: люка не было, мы со ротмистром толкали вверх целую секцию пола.

— Свайп вправо, свайп влево… — пробурчал я, зацепился за край и вытолкнул себя в тепло сторожки.

И чуть не сверзился обратно, в ледяной холод. Потому что прямо на меня неотрывно смотрели огромные серо-голубые глаза — и восторга в них не было. Был ужас.

Княжна Трубецкая, хвала всем небесным силам, пока живая и невредимая глубоко вдохнула…

— Успокойтесь, — торопливо сказал я, — не кричите, я друг.

Ксения стремительно отодвинулась назад, выставив нами горящую свечу, хорошо, не перекрестилась:

— Ваше имя! — жестко потребовала она.

— Ну, скажем, Ангел. В данном случае можете считать меня своим ангелом-хранителем.

— Голубой! — азартно крикнули сзади, — Откуда он тут?

Я обернулся. На меня уставился лохматый русоволосый паренек в студенческой тужурке.

…Что, женский чулок на голове сейчас выглядит как каминг-аут? И только спустя долгую секунду до меня дошло — голубыми здесь зовут жандармов. К ориентации это не имело никакого отношения.

* * *

Небольшая сторожка и раньше не годилась под кадриль, а когда появились мы со Смородиным, стало откровенно тесно.

Большую часть единственной комнаты занимала русская печь с зевом, закрытым заслонкой и просторной лежанкой — оттуда свесились две головы: как в сказке — старик да старуха. Хозяева? Похоже на то.

Печь делила комнатушку на две части: в одной на лавке сидела княжна, в другой толпились: знакомый мне лось Макар, еще одна бородатая личность с берданкой, седой мужичок в цивильном пиджаке, два пацана — лохматый, тонкий, похожий на молодого Есенина и крепыш с плотным ежиком русых волос… постойте, а где? Да нет, на месте — Мария Гавриловна просто обладала полезнейшим для личной горничной умением — сливаться с обстановкой.

На «княжеской» половине стоял стол, куда водрузили ящик, похожий на шарманку — у него даже ручка была.

Прибор тянул меня неимоверно — в то, что Дзен что-то мог я не верил напрочь, хоть стреляйте меня… а вот эта штучка выглядела серьезнее. Но кто меня к ней подпустит? Да и не физик я ни разу.

— А куда Аркашка с Яриком девались? — Смородин по-простому, не тушуясь, присел на длинный сундук, согнав с него «Есенина». Ротмистр хорохорился, но пальцы у него подрагивали. Умотали сивку крутые горки.

— Им удалось выбраться, Григорий Иванович, — отозвалась Маша, — мы ждем…

— Подмоги?

Девушка кивнула. Держалась она неплохо, боялась, но не истерила. Пожалуй, с наперсницей княжна не промахнулась.

— Напрасно? Их взяли?

— Насколько я знаю — нет, — вмешался я. На меня покосились как на фантомаса… хотя эту личность тут пока и не знали.

— Может быть вы, любезный, окажете честь если не всем нам, то хотя бы ее светлости и снимете свой эээ… головной убор? — сварливо спросил седой.

— Может и окажу, — фыркнул я, — но потом, извините за банальность, мне придется вас всех пристрелить. Включая ее светлость. Все еще настаиваете, господин Можаев?

— Откуда вам известно мое имя?

— Ангелам с небес многое видно. И дни прошедшие и грядущие, и деяния, и мысли человеческие, — Смородин поискал глазами воду, не обнаружил и непритворно огорчился, — А уж ваше фамилие, Натан Степанович, и вовсе никакая не тайна. Я бы на вашем месте про другое спросил… раз уж представился случай.

— И про что же? — голос княжны прозвучал негромко, но очень отчетливо. Ксения чуть повернула голову ко мне — и я снова потерялся в этих глазах, холодных как северное море и глубоких, как шахта. Ох, не к добру такие симптомчики, не к добру. Сейчас колени