Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

то, что было написано между строк: как любую благородную девицу, ее начали готовить к смерти лет с пяти. Не к виселице, как декабристов, конечно. Её готовили к гостиной, к родам и к браку по расчету. И для этого требовалось железобетонное «выученное равнодушие».

Как достигалось? Голодом — девочке систематически недодавали еды: «постный день», траур, что-то ты округляться стала… Холод — спальню топили до восьми градусов, считалось — достаточно. Умывание холодной водой. Ее не били по телу, ее били по лицу и учили держать это лицо любой ценой, даже если внутри все горит.

Как воспитывали ее папА? Еще жестче.

…Его не били — его ломали. Но ломали так, чтобы стал сталью. Чтобы в семнадцать лет, когда сверстники еще боятся темноты, он уже умел не моргнуть, глядя в дуло. Чтобы слово, данное в пустой комнате, значило больше, чем контракт, заверенный нотариусом.

И теперь ты, Ангел, в Бога душу мать, хочешь прийти к такому отцу и сказать: «Я спасу вашу дочь. Дайте мне шанс быть с ней».

Он посмотрит на тебя. Вежливо, спокойно, чуть склонив голову. И ты поймешь: он не слышит предложения. Он слышит оскорбление.

Потому что жизнь его дочери — не товар. Потому что знакомство с ней — не награда. Потому что он всю жизнь строил крепость из правил, где честь — несущая стена, а ты предлагаешь вынуть один кирпич за плату.

Он умрет — и не возьмет. Она умрет — и не позволит ему взять. Это не гордость. Это порода. Та самая страшная свобода людей, которым нечего терять, кроме права смотреть себе в глаза.

И вот что самое горькое, попавший ты человек: ты знаешь, что она погибнет. Ты держишь в руках ключ от всех дверей — знание, технологии, будущее. Но их двери открываются только изнутри. И никогда — за взятку.

Никогда — за страх. Никогда — за выгоду.

Только — за право встать рядом.

Но опять-таки — как? Я перебирал варианты, как чётки. Масоны — не возьмут. Офицеры — не примут. Родословную не купить, не выдумать, не украсть. В этом мире прошлое — единственная настоящая валюта, а у меня за душой — только завтрашний день.

Князь не станет говорить со мной. Не потому что горд — потому что я для него не существую. У человека без рода нет голоса в этом мире.

Но, может быть, я могу прийти не как проситель равенства. Могу прийти как тот, кто не просит места за их столом, а приносит то, чего у них нет.

Князю нужны не соратники — у него их полно. Ему нужны те, кто видит дальше. Кто скажет: «Вас предадут, и вот имя предателя». За это не благодарят титулом. За это благодарят доверием.

…Значит, мне нужен тот, кто переведёт мои слова с языка призрака на язык живых. Чиновник, выслуживший дворянство и уставший от канцелярий. Иностранец, которому нет дела до моей родословной, потому что у него своя. Или — просто случай, который я сам создам.

Я не стану своим. Но я могу стать тем, без кого они не смогут обойтись.

А потом — посмотрим, чья правда перевесит.

* * *

Настоятельница приняла нас не в парадных покоях, а в небольшой келье, где пахло сушёными яблоками и воском. Сама она сидела за простым деревянным столом, покрытым чистой холстиной, и перебирала сухие цветы, раскладывая их по берестяным коробочкам. На нас взглянула поверх очков в тонкой серебряной оправе — вещь дорогая, не монастырская, явно оставшаяся от прежней, мирской жизни.

— Благослови вас Господь, — негромко произнесла она. — Присаживайтесь, гости дорогие. Сестра Феодора сказывала — вклад хотите сделать. Доброе дело.

Она указала на лавку, сама не двинулась с места. Смородин остался у двери, я шагнул вперёд, поклонился.

— Тысяча рублей, матушка. На любые нужды обители.

Игуменья помолчала, глядя на меня с лёгкой задумчивостью. Пальцы её неторопливо перебирали сухие лепестки.

— Тысяча, — повторила она тихо, словно про себя. — Большая помощь. В прошлом годе на колокольне два колокола лопнули, новый не купишь — дорого. Да и трапезная тесна стала, сестёр прибыло. Место благодатное, люди тянутся. А иные и не тянутся, а Господь приводит. По-разному бывает.

Она замолчала, и в паузе этой я почувствовал, что она чего-то ждёт. Но чего? Я кивнул:

— Понимаю. Нужды всегда есть.

— Нужды — да, — согласилась она. — Только нужда нужде рознь. Иная нужда — на виду, её и слепой увидит. А иная — в тишине, под спудом. Иной раз приходит человек, денег даёт много, а сам молчит. Думаешь: Господи, чего ему надобно? Может, душу отмолить? Может, за других просит? Может, сам в беде, а сказать стыдно?

Она говорила ровно, даже ласково, но я вдруг почувствовал, что меня ощупывают, как слепой ощупывает незнакомый предмет. Смородин сзади кашлянул, но я не обернулся.

— Нет у меня беды, матушка, — сказал я. — Просто хочу помочь.

— Помочь, — повторила она, чуть заметно улыбнувшись. — Это хорошо. Помощь — она как дождь: и на праведных, и на грешных льётся. Только дождь, батюшка, просто льётся, а человек, он всё же… с умыслом. Даже когда сам того не сознаёт.

Она помедлила, переложила несколько цветков из одной коробочки в другую, словно размышляя вслух:

— У нас тут, за стенами, тихо. Мирские бури не долетают. Иные ищут этого покоя — для себя или для других. Привозят, знаете ли, родственников… беспокойных. Или сами прячутся на время. Бывает, и свидания назначают — такие, о которых никому знать не положено. Всё бывает. Мы не судьи, мы — молитвенницы.

Я слушал и не совсем понимал, к чему она клонит. Какие свидания? Кого прятать?

— Нет, матушка, — сказал я. — Никого прятать не надо. Я один.

Она чуть приподняла бровь — едва заметно.

— Один, значит. А может, не один, а вдвоём? Дело молодое, всякое случается. Венчаться тайно иной раз надобно — родители против, али обстоятельства. У нас тут тихо, свидетели лишние не ходят. Бывало и такое.

Я почувствовал, что краснею. Чёрт, она что, решила, что я любовницу привёз?

— Нет, матушка, ей-богу, никого. Я один. И венчаться не с кем.

В глазах её мелькнуло что-то похожее на любопытство. Она аккуратно отложила веточку зверобоя.

— Один, не венчаться, не прятаться, — проговорила она задумчиво. — Стало быть, не за себя