Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

— Ну а как же, — покивал Смородин, — они, заразы эти, примерно тогда и являются. Как, мать их, дамы полусвета… Где раньше шлялись?

— И что вы делали, чтобы не забыть?

— Крутил в голове. Тут главное не начать ее думать, а то точно задремлешь, да к утру все и позабудешь, а просто повторить раз с полста… Еще хорошо помогает, если слово немецкое вставить.

— Это как? — заинтересовался я. Выходит, ротмистр из провинциального города интуитивно наткнулся на один из мнемонических приемов, изобретенных на семьдесят лет позже?

— Послать Ваську в Kneipe на Заречье. Звучит до того нелепо, что запоминается накрепко.

— Годится. Еще стихи подходящие годятся, если слово задом наперед повернуть. Ну и к действию привязать. Доставайте свою табакерку…

Смородин изумленно посмотрел на меня и я с некоторым опозданием сообразил, что в этой версии реальности он мне свой тайный порок не демонстрировал.

— Доставайте, — подтолкнул я, — открывайте, вдыхайте. Смотрите вокруг и старайтесь мысленно как будто фотоснимок сделать.

Выражение его лица надобно было рисовать в красках, масляных, чтобы на века — до чего оно было озадаченным. Смородин покрутил табакерку в руках, словно видел впервые и вообще не знал, что за предмет такой и на кой черт нужен, потом все же открыл, взял щепотку и поднес к носу, все это в с таким видом, будто решал судьбы мира, не иначе. Бричка неожиданно попала на камень колесом, рука подпрыгнула, табакерка вылетела и хрупнула где-то сзади…

— Твою строевую! — вырвалось у ротмистра. Он заворотил голову назад, но в клубах пыли, поднятой колесами, ничего не увидел.

— Отлично, — кивнул я — вот это и запомните.

— Так… пока ж ничего не произошло?

— Не страшно. Главное, что есть, — я чуть не сказал «ярлык», но вовремя осекся, — крючок. За который вы и выдерните тот день, который нужен.

— Ну, если так… так и не жаль, ¬— Смородин пожал плечами и уставился вперед.

Колеса глухо зашуршали по скошенной траве у самой обочины. Сашка свернул с основной дороги на узкую, накатанную телегами колею, ведущую прямо к холму. Воздух стал еще слаще, в нем зазвенели невидимые в траве кузнечики. Лошадь фыркнула, почуяв воду. А я смотрел на приближающиеся ворота, на сень вековых деревьев за стенами, и вся городская суета, лакеи-близнецы и оперативные хитрости Смородина отступали, тая в зное этого летнего дня, как воск. Было только это медленное, покачивающееся движение к тишине, выдержанной веками, к стенам, которые видели куда больше и куда важнее.

Бричка, вздымая легкую пыль, подкатила к воротам — не парадным, а низким боковым, в каменной арке. Здесь нас уже ждала немолодая монахиня в потертой рясе, лицо — сухое, изрезанное морщинами, как печеное яблоко, но глаза спокойные и внимательные. Она молча кивнула, пропуская внутрь.

За воротами мир сменился. Суетливый летний зной остался снаружи, его сменила прохладная, густая тень от яблонь старого сада и глубокая, звенящая тишина, которую нарушало лишь жужжание пчел да редкие удары колокола-била о деревянную плаху где-то в глубине двора. Дорожка, усыпанная мелким гравием, хрустела под ногами. Мы шли мимо огородов, где, сгорбившись, трудились сестры в темных платках. Мимо нас прошла монахиня, она несла два ведра на коромысле. Ведра были полны чуть не в бортик, а движения женщины — плавны и отточенны, чтобы ни капли не расплескать.

Встретить бабу с пустыми ведрами к несчастью, а с полными?

Храм, к которому вела дорожка, был невелик, приземист, с толстыми стенами и узкими, словно бойницы, окнами. На паперти нас обогнала, шаркая ногами, старая женщина в черном, крестясь на ходу широким, трясущимся крестом.

Внутри пахло старым деревом, воском и сухими полевыми цветами, они стояли у образов в простых стеклянных банках. Было пусто, прохладно и сумрачно. Лишь несколько свечей дрожали живыми огоньками перед киотами.

Наших шагов почти не было слышно на потертых половицах. У правой стены, в особом киоте, мерцал золотом и темным ликом тот самый образ — «Богоматерь Ростовская», явленная епископу Прохору за шесть веков до этого летнего дня. Перед ней, не двигаясь, стояла на коленях молодая девушка в простом ситцевом платье; ее плечи подрагивали беззвучно. У аналоя монахиня-псаломщица негромко, нараспев читала Псалтирь, и ровный голос ее, как ручеек, струился под древними сводами.

Я обернулся на своего спутника, ожидая… чего? Совета? Инструкции? Того, что один атеист научит другого Богу молиться искренне и с верой?

Глава 4

Ангел. Просто Ангел

Я подошел почти вплотную, насколько позволяла небольшая лестница всего из двух ступеней. Здесь был сухой воздух, нагретый живым огнем свечей, остро пахло ладаном и воском. Смородин стоял внизу.

Сама икона оказалась маленькой, около тридцати сантиметров в высоту и чуть больше двадцати в длину — впору в руках держать, а не на стену вешать. Доска старая, липовая. От времени ее повело… Лик Богородицы был темным от времени и олифы, только кое-где проглядывали охристые высветления на щеках. Волосы покрывал тёмно-вишнёвый, почти чёрный мафорий, с золотыми звёздами — символами девства. Золото звёзд потускнело, но ещё поблёскивало в свете лампады.

Мастер изобразил Богородицу по пояс, рук не видно — скрыты одеждой, а Младенца в полный рост, левая рука скрыта, правая поднята в благословляющем жесте — все строго по канону, ни на волос в сторону… Вот только взгляд женщины, темный, пристальный — оказался не нежным, материнским и не всепрощающим, а неожиданно острым и проницательным.

Не Спасительница и не Молитвенница. Судья. Точнее — Судия. А еще точнее — беспристрастный свидетель о делах и помыслах человеческих перед Господом в день последнего суда.

Я знал: так их и писали — чтобы куда ты ни встал, казалось, что лики смотрят именно на тебя. И прием этот знал. Большие глаза, в которых зрачок ровно посередине, а сам глаз — выпуклый, как шарик. Из-за выпуклости и теней кажется, что зрачок всё время повёрнут к тебе, куда бы ты ни отошёл. Никакого чуда — лишь игра света и стекла.

Вот только отчего-то захотелось скрыться от этого взгляда, спрятаться. Но было решительно некуда.

Я помолчал, прокручивая в голове недавнее, и негромко сказал, так, чтобы слышал только Смородин:

— Ладно. Давай попробуем по-честному. Хотя бы раз в жизни. Клянусь не препятствовать ни