Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

Кабинет задумчивости располагался в конце длинного пустого коридора, шлепать по холодному полу босыми ногами было тем еще удовольствием, но зато я проснулся. Окончательно, чтоб его. Доспать уже не удасться.

Какого черта было водой на ночь наливался?

Я взял свечу и пошарил взглядом в поисках серных спичек. В окно смотрела луна, здоровенная плохо отмытая серебряная тарелка на которой отдельные романтичные личности умудрялись разглядеть лунного зайца, толкущего в ступе порошок бессмертия. Мне там с самого детства виделась только ухмыляющаяся рожа.

Поход в туалет закончился неожиданно. Меня накрыло воспоминаниями с такой интенсивностью и силой, что я привалился к стене, залепленной грязными обоями со странными надписями. Одна из них сейчас маячила перед глазами: «Мамонт. Рост в холке 3,5 метра»…

Тело интенсивно потело и дрожало так, что свечу пришлось поставить на пол.

Великие открытия совершаются внезапно и иногда вот так беспощадно бьют по организму. Оказывается, тело помнит свою смерть. Даже если она произошла в день, которого не было. Который «откатили» назад.

Тело прекрасно помнило, как вчера, примерно в это же время, плюс-минус четверть часа пуля жандарма разорвала мне затылок.

Звон в ушах стих, оставив после себя не мысль, а ощущение — точное, как отчет. Не память ума — память клеток.

Вот оно! Проще пареной репы. Официальную историю — эту кривую бабу-сказительницу — можно заставить начать сказку сначала. Стереть день. А тело не обманешь. Ему что приказ, что отмашка — всё едино. Оно записывает правду до последней точки. До пули в затылок. И когда всё начинается с чистого листа, тело это ворочает, потеет и трясётся, пытаясь тебе крикнуть: «Эй, дурак! Мы с тобой уже умирали!»

Значит, время — не линия. Оно — стопка кальки. Можно смять верхний испорченный лист, взять чистый и перевести тот же чертёж заново. Но если клякса была жирной, её оттиск проступит и на десятой копии. Эта дрожь — и есть та клякса. Оттиск смерти. Не мой — моего тела.

Стало быть, тело — журнал регистрации, который ведёт свой протокол, и плевать хотело на все высшие соображения. А самый верный способ что-то врезать в его подпороговую память так, чтобы не стёрлось при откате — это довести до предела. До того самого импринта, штампа.

Вот и весь ключ. Небесный, блин. Чтобы ЖЕЛЕЗНО запомнить день, которого не было, надо в тот день достоверно сдохнуть.

… Свечу я донес и даже пальцы горячим воском не залил, хотя имел полное право психануть.

Выходило, что вчерашний день, который мне сейчас так четко помнился, был не первым откаченным, а может и не десятым. Просто единственным, который память согласилась вернуть, чтобы — что? Больше я таких фокусов не откалывал и под пули не подставлялся, потому что телу не понравилось?

Похоже на правду.

Но последний разговор со Смородиным с этой правдой не монтировался, он не монтировался вообще ни с чем и ни как. Выходит, я предал Ксению и подставил ее под пули. Предал девушку, за которую влез в эту авантюру со временем — ЗАЧЕМ?

Неужели только для того, чтобы познакомиться?

Как хотите, уважаемые высшие силы, но на такой уровень цинизма и запредельного риска я не способен, заявляю ответственно и готов расписаться кровью на чем угодно, хоть на скрижалях небесных. И собственную душу сдать в залог своей правдивости.

К особняку Смородина я подъехал на двуколке, заплатив двухгривенный. Экономить деньги не было смысла, жизнь все равно закончится раньше, и ее не сэкономить, как ни старайся.

По дороге я наклонился и взял горсть крупного гравия.

…Щелк! — сказал мелкий камешек.

— Дзинь, — отозвалось оконное стекло на втором этаже. Расположение комнат я уже помнил и лупил более-менее прицельно. Обстрел гостиной ничего не дал и я перешел к кабинету.

Щелк… Дзинь… Щелк…

На противоположном краю дорожки появился дюжий парень в лакейской ливрее, вроде бы самый обычный вчерашний лапотный крестьянин, от сохи на время. Но, вооруженный эксклюзивным знанием, я смотрел на него уже внимательнее и видел чуть больше. Прямую спину, шею, привыкшую тянуться, а вовсе не кланяться. Плечи, развитые, но без характерной небольшой сутулости, неизбежной у того, кто привык ходить за плугом. А когда парень подошел ближе, последний квадратик пазла без щелчка, плавно, встал на место: взглядом меня обшарили не гневным, а внимательным и по-хорошему, правильно настороженном.

— Чей-то вы, барин, здеся балуете? — рыкнул лакей.

Я широко улыбнулся. Отыграно было убедительно, не подкопаешься и в прошлый раз я купился с потрохами.

— Унтер-офицер? — спросил я, поймав его взгляд, — или вахмистр?

— Шутить изволите, господин хороший? — спросил «лакей» и как-то очень знакомо, правильно, напрягся.

— Коллега, — фыркнул я, — если вы хотите подраться, чтобы, так сказать, выстроить иерархию, то позовите ротмистра, пусть нам пиджаки подержит…

— Не пойму никак, о чем таком шутите, барин, — парень свел брови, — а хозяин занят. Но велел вас к нему проводить, как только появитесь. Вот только не предупредил, что вы тут с камешками баловаться будете, ровно мальчонка малый.

Я вздрогнул. Один-один? Или что?

Но гадать не было смысла, вскоре все должно было выясниться само.

Парадный подъезд и лестница со вчерашнего дня ничуть не изменились, и девица… Катя или Галя, как там ее, была все той же простушкой. А вот Смородин меня удивил, выскочив навстречу в шлафроке. Не на голое, правда, тело, штаны и сорочка имелись, но по нынешним временам показаться так перед незнакомцем моветон был страшный.

— Утро доброе, — торопливо заговорил он, первым, ломая все мыслимые и немыслимые правила, — хотя можно ли его назвать таким?

Взгляд его обшарил меня не хуже чутких ладоней при личном обыске, на мгновение зацепился за пистолет в прорезном кармане, но не задержался, сочтя эту деталь костюма несущественной.

И уставился прямо в глаза.

Я томить его не стал.

— Да… — настороженность из его взгляда мгновенно ушла, уступив облегчению.

— Так, значит, господин Ангел… Почему то был уверен, что вы с самого утра пожалуете. Едва, так сказать, забрезжит солнца золотого луч. Дуняшка, кофию господину Агнелу, Васька, одеваться, Ванька — запрягать! Не беспокойтесь, господин Ангел, ровно через четверть часа поедем…

— Поедем, — кивнул я, проходя в кабинет вслед за хозяином. Дуняша скрылась, кофию я не ждал да и пить его не собирался. — А куда поедем-то, — повысил голос я, чтобы слышал хозяин, торопливо