Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

То, что Смородин тоже помнил неслучившийся день, одновременно и радовало и тревожило. То есть у него ключи работали?

— Так на рынок же! — крикнул он и сдавленно чертыхнулся. Что-то тяжелое упало на паркет с глухим стуком… наган что ли? Ладно, если не взведенный. Еще не хватало, чтобы господин ротмистр сам себя невзначай пристрелил, да в моем присутствии. Я не Савинков Борис Викторович, побегам из тюрем не обучен-с… Нельзя мне в тюрьму, времени нет.

И тут до меня дошла реплика Смородина.

— На какой рынок? — растерялся я, — в Монастырь!

— Зачем? — ротмистр появился во вчерашнем наряде, один в один, даже кончик накрахмаленного платочка торчал из кармана ровно на палец. — Вы эээ… грехами озаботились мирскими? А разве ангелы не безгрешны?

— Не валяйте дурака, ротмистр, — сорвался я, — какой к черту рынок, что нам там делать, не изволите прояснить?

— Ну как же, — тот на мгновение растерялся, острый взгляд поплыл, — рынок… где меня вчера отравили. Или не вчера? Мне казалось, раз вы здесь, значит, тоже помните. Простите великодушно, если это не так, но вы, сказав свое уверенное «да», невольно утвердили меня в моем, возможно, излишне смелом предположении…

Упс! Помнить то я помнил, и преотлично. Да вот только оказалось, что мы с господином Смородиным помнили РАЗНЫЕ версии прошлого.

— Кофию, барин, — Васька или Ванька, черт их там разберет, не вовремя сунулся под руку и едва не огреб невесомой чашечкой костяного фарфора с почти кипящей дегтярной жидкостью — да по зубам.

Я едва успел ее перехватить и машинально понюхал.

— Без цианида?

— Шуточки у вас, — поморщился ротмистр, — выходит, все же помните как все было.

— До мельчайших подробностей¸ — подтвердил я¸ — только не на рынке¸ а в лесу¸ и не отравили, а пристрелили, и не вас — а меня. А так все верно. Поздравляю с воскрешением из мертвых, господин Смородин. Как ощущения?

— Мерзопакостные, — его передернуло и тонкая корочка настороженности во взгляде растаяла окончательно.

…Время уходило, время утекало, время таяло и задержать его не было никакой возможности. Время — то, на что мы не можем влиять. То есть вообще никак, ни непосредственно, ни опосредованно. В отличие от материи, энергии и пространства.

— Да брось, — пожал плечами Смородин, — если что, крутанем эту штуку еще раз и вся недолга.

— Понравилось умирать? — моя бровь сама собой дернулась вверх. Этот человек не уставал меня поражать: клоун, фигляр в лаковых штиблетах, способный с серьезным лицом пороть чушь поездами… и одновременно хладнокровный, бесстрашный игрок, готовый в любой миг пойти на головокружительный риск даже не за родину, любовь или правду. За деньги и положение в обществе.

— А Ксения, — спросил он вдруг, — в твоей версии она тоже умерла… Интересно, она будет помнить этот день?

— С Ксенией разберемся позже, отозвался я, — может, романтичная барышня, увлеченная физикой, воспримет собственную кончину как интересный натуральный опыт. Но ты сказал одну вещь… Мы имеем четыре ветки реальности…

— Откуда четыре, — перебил меня Смородин, — я, так-то, не дурак, до двух считать умею. В одной умер ты, от выстрела. В другой я, от яда.

— Четыре, — невесело улыбнулся я, — две ты назвал, одна происходит сейчас… И была еще одна, в которой Маша и Мартын получили от меня ключи. Что заставило ребят крутить ручку снова и снова? Только чья-то смерть, и я не думаю, что она была моей или твоей. Кому мы с тобой нужны, Смородин, кроме мамы с папой и актуальной любовницы?

— Ксения? Но в моей реальности ее смерти не было.

— Была, — жестко перебил я, — ты умер. Значит, ручку не крутил. Значит, кто-то это сделал. Кто и ради кого?

— Так, может, это судьба? Ну, та самая, которой ни пешим не обойти, ни на коне не объехать?

Я вздохнул. И так уже раскрылся перед этим пройдохой дальше некуда, стоило ли беречь остатки секретности?

— Ксения должна погибнуть полтора месяца спустя, во время визита Государя в город, — сообщил я, — и ее гибель сейчас вообще ни с чем не монтируется.

Смородин вздрогнул всем телом, крупно, заметно — и посмотрел на меня так, как смотрят на ядовитую тварь, которую уже не то чтобы приручили, а привыкли, притерпелись и почти поверили что за стеклом террариума она условно безопасна. И тут вдруг узрели ее без стекла, в миллиметре от своего беззащитного тела.

— Откуда вы это знаете, даже не спрашиваю… — пробормотал он.

Взгляд мошенник не отвел, но снова перескочил на «вы», хотя раньше тыкал мне запросто, как своему.

— Про визит Государя… верю, потому что слухи ходят среди моих подопечных. Радикальное крыло эсэров взбудоражено, и адскую машинку, которую у них попятили и в Земляном банке применили, они как раз на Государя и ладили. Но ее светлость… не планировали допускать до встречи с Императором. Если только князь передумал… но неужели барышня Ксения решилась ценой своей жизни спасти Государя? Как то это совсем не в ее характере. Она бы, скорее, статью для журнала написала, о принципах действия устройства и типа взрывчатки.

Я невольно улыбнулся. Характер барышни Трубецкой все еще был для меня загадкой, но постепенно она разгадывалась.

— Ты мне расскажи лучше, Григорий Иванович, что там на рынке то произошло? В аккурат пока запрягают, и уложимся.

Смородин подобрался, как кот перед прыжком:

— Мы с вами и придумали все. Логика была железной, как вы и хотели. В чем была причина смерти княжны и того, что испытания прошли эээ… не так как задумывались?

— Жандармов принесло чертову тучу, — кивнул я, начиная понимать.

— Так и есть. Ксения просто не смогла вырваться, слишком плотно обложили. А если бы жандармов было поменьше, или не было совсем, расклад другой сложился бы.

— И мы решили их отвлечь… на что-то более интересное?

— Шуваев, он ведь не просто служивый человек, он специалист по бомбистам. Фанатик. Он их чует за версту, и если получает ниточку — бросает всё и рвётся в погоню. Значит, надо было дать ему ниточку. Самую настоящую.

Ротмистр отпил коньяка, который сам же достал из бара. Взглядом предложил мне, я, мотнул головой. Сейчас в глазах Смородина стояла холодная ясность — не