Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

Маша подошла к напольным часам из красного дерева. Стрелка неумолимо приближалась к половине одиннадцатого.

— Ну вот и всё, — тихо сказала кассирша из Люберец, глядя в темное окно, за которым шумел холодный петербургский дождь. — Предсменную проверку мы прошли. Охрану отвлекли. Теперь ждем инвентаризацию.

Вдалеке, со стороны площади, послышался глухой, размеренный топот солдатских сапог. Преображенский полк шел сменять караулы. Начиналось время слияний и поглощений.

Глава 10

ГЛАВА 10.АРЕСТ НОЧНОГО ДИРЕКТОРА

К часу ночи ледяная петербургская морось сменилась крупным, мокрым снегом, который падал на черные палубы стоявших на Неве галер и бесшумно таял на штыках Преображенского полка.

В своих покоях в Зимнем дворце Маша мерила шагами паркет, чувствуя, как внутри всё вибрирует от нервного напряжения. В «Пятерочке» самое страшное время — это пересменка после инвентаризации, когда старая смена еще не сдала ключи, а новая уже нашла недостачу в отделе элитного алкоголя. Напряжение в воздухе стоит такое, что от кассовой ленты можно прикуривать. Но сейчас на кону стоял не ящик коньяка, а Российская империя.

— Анна, умоляю, давай заперем двери! — Антон Ульрих сжался в комочек на кушетке, натянув плед чуть ли не до носа. Его парадная шпага валялась на полу — принц окончательно устал бояться стоя и теперь боялся лёжа. — Граф Миних приказал нам ждать здесь. Если мы выйдем на улицу, нас убьют! Или простудят!

Маша резко остановилась, одергивая плотный шерстяной плащ, который она накинула поверх платья.

— Сидеть в подсобке, пока в торговом зале вскрывают главный сейф? Антон, ты в бизнесе вообще ноль, — презрительно бросила она, завязывая тесемки капюшона. — Если оставить охрану наедине с чужими деньгами без присмотра материально ответственного лица, к утру мы получим арестованного Бирона и абсолютно пустую казну. Гвардейцы — ребята отличные, но соблазн списать пару бриллиантовых табакерок на «боевые потери» велик в любую эпоху. Вставай! Мы едем в Летний дворец. Приемку товара я буду проводить лично.

— Я… я не могу! У меня мигрень! — заныл принц.

— Доротея! — рявкнула Маша в темноту коридора. — Взять принца под руки, напялить на него шинель и доставить в карету! Кто не работает на приемке, тот не получает премию по итогам квартала! Быстро!

Летний дворец встретил их тревожной, гробовой тишиной, которая уже через несколько минут сменилась грохотом кованых сапог, звоном разбитого стекла и яростной немецкой бранью.

Когда карета Анны Леопольдовны, окруженная десятком верных преображенцев, въехала во двор, операция «Арест ночного директора» была уже в самом разгаре. Ворота стояли нараспашку; бироновская караульная команда, деморализованная видом полуроты гвардейских гренадер под командованием подполковника Манштейна, предпочла сложить ружья в сугроб и сделать вид, что они просто вышли покурить.

Маша выскочила из кареты прямо в тающий снег, не обращая внимания на то, как подол плаща моментально пропитался ледяной водой. В нос ударил знакомый, бодрящий запах грандиозного скандала: так пахнет в магазине, когда приезжает наряд полиции вязать завскладом за левые поставки.

Внутри дворца, на втором этаже, слышалась возня, женский визг и тяжелый глухой удар — словно шкаф уронили на паркет.

— За мной, Антон! И делай лицо генерального директора, которому не понравился кассовый отчет! — шипела Маша, таща за рукав упирающегося мужа вверх по парадной лестнице.

Они ворвались в спальню герцога Курляндского в самый драматический момент. Зрелище стоило всех пережитых нервов.

Роскошная опочивальня, обитая китайским шелком и заставленная фарфором, напоминала поле боя после прохода пьяных грузчиков. Огромная кровать под бархатным балдахином была свернута набок. На полу, среди измятых голландских простыней, барахтался всесильный регент Российской империи Эрнст Иоганн Бирон.

Без своего роскошного парика, без пудры и расшитого золотом мундира, в одной только сбившейся ночной рубашке, «ночной директор» выглядел жалко и омерзительно. Он бешено вращал глазами, плевался и пытался укусить за руку здоровенного гренадера, который с невозмутимым видом профессионального санитара прижимал его коверканное колено к паркету. Рядом двоюродный брат Миниха, полковник Бальмен, сноровисто вязал герцогу руки офицерским шарфом.

В углу комнаты, завернувшись в перину, истошно визжала герцогиня Бенигна, напоминая скандальную жену проворовавшегося кассира, которая кричит, что «подбросили!».

У окна, опершись на эфес шпаги и тяжело дыша, стоял Бурхард Христофорович Миних. Старый фельдмаршал был мрачен, величав и напоминал античную статую возмездия, разве что шпоры звенели в такт тяжелому дыханию.

— Измена! — хрипел Бирон, выплевывая коверную пыль. — Бунтовщики! Собаки! Я регент! Я законный правитель! Сибирь! Дыба! Всех на кол посажу!

— Молчать, супостат! — громогласно рявкнул Миних, и от его солдатского баса зазвенели подвески на хрустальной люстре. Старик шагнул к поверженному врагу, глядя на него с высоты своего огромного роста с ледяным презрением. — Ваша светлость отныне не регент, но арестант! Властью, данной мне законным отцом государя императора, принцем Антоном Ульрихом, вы отстраняетесь от управления государством!

Бирон дернулся, увидел стоящих в дверях Машу и Антона — и замер. В его маленьких, заплывших жиром глазках промелькнуло недоверие, сменившееся животным ужасом. Только сейчас до всесильного временщика дошло, что «тихая, дурочка-немка» и её заикающийся муж устроили ему классический рейдерский захват с полной сменой совета директоров.

— Анна… — просипел он, пытаясь встать на колени, но гренадер безжалостно вернул его лицом в ковер. — Ваше Высочество… Вы же знаете, я всегда… покойная государыня…

— Покойная государыня оставила сеть в порядке, Эрнст Иоганн, а ты за две недели устроил нам кассовый разрыв и саботаж персонала, — холодно ответила Маша, перешагивая через разбитую фарфоровую вазу. Голос её звучал четко, разносясь по всей опочивальне. — Ты уволен по статье. С конфискацией имущества в счет погашения недостачи. Увести этот бракованный возвратный товар на склад временного хранения! В Шлиссельбург! И чтобы в камере никаких перинок — пусть привыкает к жесткой инвентаризации!

Гренадеры, рывком поставив мычащего от бессильной ярости Бирона на ноги, поволокли его к черной лестнице. Герцогиню, завернутую в одеяло как рулон неликвидного текстиля, понесли следом.

Как только двери за арестованными закрылись, в комнате повисла тишина. И в этой тишине Маша услышала очень знакомый, очень опасный звук.

Звук звякнувшего золота.

Один из гренадер, стоявший у столика с зеркалом, как бы невзначай накрыл своей огромной ладонью увесистую золотую табакерку Бирона, усыпанную бриллиантами. Второй солдат лениво носатым сапогом подталкивал под кровать тяжелый серебряный шандал. Офицеры тактично смотрели в окно: в XVIII веке разграбление спальни поверженного фаворита считалось законной «компенсацией за вредные условия труда».

«Ну уж нет! — взвыла про себя Маша из Люберец. — Сначала они табакерки тырят, потом за гобелены