Чужая траектория - Андрей Северцев

— Ладно с коллегами?

— Ладно. С Пашкой Ивановым в общежитии живём в одном крыле, дружим со студенческих лет.

Калинкин сделал короткую пометку в блокноте, смотря при этом не в блокнот, а на него.

— А Светлана Алексеевна — она ведь в НИИ фармакологии? Мы её проверяли перед вашим оформлением.

Внутри прошёл короткий укол, снаружи ничего.

— Я знаю, — сказал Аркадий, и Калинкин чуть приподнял бровь — на полмиллиметра.

— Знаете?

— Светлана говорила. Когда мы документы подавали, её в институте предупредили, что будут спрашивать. Она сказала — это нормально.

Калинкин помолчал, потом произнёс ровно:

— Правильно. — Пауза. — Аркадий, я вас не пугаю и не проверяю. Это обычная режимная беседа — нового сотрудника со второй формой допуска первый отдел знает в лицо. Раз в полгода так разговаривать буду. Договорились?

— Договорились.

— Одно напомню, — голос не изменился, всё тот же ровный, почти скучный. — Никому из семьи, никому из друзей вне отдела — ничего про работу, даже намёков, даже когда невеста спросит «как день прошёл» — отвечайте обтекаемо. Ничего не подписывайте вне отдела, кроме почты. Никаких знакомств с иностранцами без согласования. Если кто-то посторонний расспрашивает про ОКБ-1 — приходите ко мне в течение суток. Если за вами вдруг кто-то идёт по улице — тоже ко мне. Не паникуйте, просто приходите. Часто это никто, а иногда — кто-то. Ясно?

— Ясно.

Аркадий слушал, и это было обычное режимное напоминание, Калинкин работал по своему протоколу, и протокол этот был правильным, и в этой правильности было что-то холодное, как решётка на окне за его спиной.

Калинкин закрыл папку, не убирая в шкаф, оставил лежать на столе, и сказал, не глядя на него: — Идите, Аркадий. У вас, кажется, дальше Борис Евсеич.

Аркадий сдержал реакцию.

— Да.

— Не задерживайтесь. Удачи, — сказал Калинкин, и пока Аркадий шёл к двери, добавил, не поднимая глаз от стола: — И передайте Борису Евсеичу — у нас всё в порядке.

Аркадий вышел и закрыл дверь.

В коридоре он простоял пятнадцать секунд, просто дыша. Часы показывали восемь сорок две; до Чертока оставалось сорок восемь минут — слишком много, чтобы сидеть под дверью, достаточно, чтобы пройтись, привести лицо в порядок и подняться к приёмной без спешки.

Калинкин произнёс «у нас», и это значило: они уже разговаривали, Аркадий в их разговоре уже фигурирует, он больше не аноним. И папка на столе осталась лежать открытой.

* * *

Секретарша подняла глаза от пишущей машинки.

— Ефремов?

— Я, — сказал Аркадий и остановился у стола.

— Подождите минуту, — сказала она.

Приёмная Чертока была небольшой, с тиканьем настенных часов; у стены стул, рядом стопка журналов «Радио» и «Техника — молодёжи». Аркадий сел, положил папку на колени и посмотрел на часы: девять двадцать девять.

Секретарша сняла трубку.

— Ефремов пришёл, Борис Евсеевич, — сказала она и, выслушав ответ, кивнула Аркадию: — Заходите.

Он открыл тяжёлую дверь.

Черток сидел за столом и не встал — это означало обычный рабочий вызов, без особого, — и Аркадий успел зафиксировать это за долю секунды и успокоился ровно настолько, чтобы войти без лишней скованности.

— Садитесь, Ефремов. Папку — сюда, — Черток показал жестом на приставной стол.

Аркадий сел, положил папку ровно перед собой, не на угол, убрал руки на колени. Черток развернул папку; у него уже лежала та, субботняя. Пробежался глазами по строчкам — на полях пометки карандашом, четыре или пять, значит читал всерьёз, нашёл что отметить.

— Расширенная справка хорошо написана, чище первой. — Небольшая пауза. — Вы её писали один?

— Один, Борис Евсеевич. Владимир Иванович её не видел — я работал ночью в общежитии.

Черток сделал на полях короткую черту.

— Узел номер четыре. Откуда вы взяли расчётный режим? Тут у вас стоит двенадцатое июля, цифры по нагреву — я их видел в протоколах испытаний. Вы где их брали?

— Из протоколов, которые лежали на столе у Владимира Ивановича. Я попросил посмотреть, он дал. Не уносил, не копировал — просто переписал в тетрадь, что было нужно для расчёта.

Черток сделал ещё одну пометку и перешёл к следующему пункту.

— Резервирование сигнальных цепей — вы это написали как рекомендацию. Откуда идея?

Этот вопрос Аркадий ждал с самого начала.

— Из общих соображений, Борис Евсеевич. У нас в Бауманке был факультативный курс, вёл профессор Никитин, для желающих. Он говорил: если узел критичен, дублируйте сигнальную цепь. Я тогда не очень понял, как это делать на практике. А когда сел писать справку, посмотрел в «Электрические машины» Костенко, глава по защитам, — и сложилось.

Черток слушал не двигаясь, и когда Аркадий закончил, произнёс медленно, как будто проверяя имя на прочность:

— Никитин. Не помню такого профессора. Хотя я давно из Бауманки.

Имя было выдумано, Аркадий это знал, и сейчас чувствовал, как этот факт лежит между ними — как мина в земле: не давит, не видна, но она там. Он держал лицо ровным.

— Систематические проверки изоляции после каждого виброцикла — это тоже оттуда?

— Из обычной инженерной логики, Борис Евсеевич. Если изоляция страдает от вибрации, значит, проверять надо после каждой вибрационной нагрузки, а не разово в начале.

Черток поднял на него взгляд — коротко, оценивающе.

— Именно. И поэтому никто этого не делает. — Небольшая пауза. — У нас сейчас в графике — проверка изоляции один раз перед сборкой и один раз перед стендовыми. Между виброциклами не проверяем. Я об этом думал, но времени на дополнительные проверки нет: если ввести по вашей схеме, каждый виброцикл будет на полтора часа дольше.

— Полтора часа дольше — но один отказ из-за пропущенной проверки изоляции стоит дороже.

Черток смотрел на него ещё секунду, сделал третью пометку и перелистнул страницу, не ответив.

— Ефремов, у вас есть ещё что-нибудь, что вы «сообразили» про этот участок? Или про другие?

Аркадий думал, как ответить, — не нарочно медлил, а именно думал. Сказать «есть» — значит предъявить что-то прямо сейчас, а предъявить сейчас — значит войти туда, откуда нет