Чужая траектория - Андрей Северцев

Слез с подоконника, подошёл к столу, взял один чистый лист — тот, что лежал поверх конспекта расширенной справки, по которой работал две ночи. Записал от руки, для себя, коротко:

«Не предать. Не соврать. Помнить зачем».

Посмотрел на написанное и убрал ручку. Четыре слова — не клятва и не план, скорее как мелкая гирька, которую кладут на край стола, чтобы бумаги не сдуло. Светлана завтра откроет дверь и увидит его лицо. Черток в понедельник спросит его, откуда он знает про резервирование цепей. Калинкин в восемь утра будет ждать ответов, которых у него пока нет. Четыре слова ни на один из этих вопросов не отвечают — но они хотя бы говорят ему самому, чем он не хочет стать в процессе.

Сложил лист, положил в задний отдел тетради под обложку, закрыл и лёг. Уснул быстро — устал за эти четыре дня по-настоящему, без оговорок. Лампа погасла сама, выключатель он не помнил, как нашёл; календарь на тумбочке показывал субботу, двадцатое июля, четыре дня прошло, и это уже что-то значило. А в понедельник — оба сразу: Калинкин в восемь, Черток в девять тридцать. Это была хорошая неделя, если не считать письма в почтовом ящике.

Глава 4. Черток Борис Евсеевич

Таганская улица, дом двадцать три. Четвёртый этаж без лифта, тяжёлая деревянная дверь подъезда с пружиной, которая хлопала сама собой, — Аркадий это знал, потому что придержал её рукой прежде, чем она успела. Тело само знало.

В подъезде пахло кошками, гречкой и табаком, ещё мокрым цементом от первой ступени, которую, видимо, только намыли; на стенах следы от чужих плеч, пятна от рук, побелка пожелтевшая. Лестница узкая, с поворотом на каждом полупролёте, перила тёплые от прикосновений, — первый этаж, второй, третий. Молодое тело шло легко, без усилия, четыре пролёта как ничего, и это сейчас было странно, почти неуместно: он бы с радостью запыхался, дало бы хоть что-то делать руками.

На площадке четвёртого — три двери, на двух висели звонки: кнопка, под ней жестяная табличка с фамилиями и количеством звонков. Он подошёл к правой двери: «Морозовы — 3», «Сенцовы — 1», «Ерёмины — 2, после десяти не звонить» — рука потянулась сама и нажала три раза.

За дверью сначала было тихо, потом пришли тяжёлые шаги откуда-то из глубины квартиры, потом другие, легче, ближе.

В глубине квартиры щёлкнул замок и дверь открылась.

Она стояла в дверном проёме в светло-голубом ситцевом платье, домашнем, с пуговицами по вороту. Волосы светлые, убраны наспех, без укладки; босиком, в тапочках с помятыми задниками. Первое, что он увидел, — не лицо, а руки: одна держала дверь, другая придерживала воротник, она только что что-то шила или разбирала. Потом он поднял взгляд.

Она смотрела на него, не улыбаясь, секунду недоумевала, — и потом ямочка на левой щеке появилась сама, как что-то непроизвольное.

— Аркаш… — Она открыла дверь шире. — Что же ты не предупредил, что приедешь сегодня? Я же через Пашку передавала…

Она замолчала, и Аркадий понял, что ждёт ответа.

— Передал. Но решил — лучше приеду. Прости, со среды не звонил, голова кругом.

Она посмотрела на него секунду дольше, чем надо, потом отступила в сторону и сказала тихо: — Заходи же.

Длинный коридор коммуналки встретил его всеми запахами сразу: жареный лук с чьей-то кухни, рыбный дух, хозяйственное мыло, ещё что-то, совсем чужое. На стенах велосипед, завёрнутое в тряпку корыто, полка с банками. Одна лампочка под потолком, без абажура. Из-за одной из дверей шёл мужской голос — радио или сосед, не понять.

Светлана вела его на кухню.

— Мама, Аркаша приехал.

Анна Петровна стояла у плиты в фартуке, смотрела на сковородку — лет сорок пяти, немолодое спокойное лицо без особого выражения, не холодное, а просто привычное к тому, что в коридоре всегда кто-нибудь есть.

— Здравствуй, Аркаш. Чай будешь?

— Здравствуйте, Анна Петровна. Спасибо, — ответил Аркадий и сел за кухонный стол, широкий, застеленный клеёнкой в синий цветочек.

Светлана уже доставала чашки с полки. Анна Петровна, не оборачиваясь, передвинула сковородку на другую конфорку. За стеной кто-то крутил радио — оттуда тёк медленный, чуть надтреснутый голос Бернеса, «Вечер на рейде». Анна Петровна поставила перед ним нарезанный батон и вишнёвое варенье в блюдце.

— Откуда едешь? Из Калининграда?

— Оттуда, первой электричкой, стоял всю дорогу, — сказал Аркадий.

Анна Петровна повернулась к плите, и Светлана налила чай, поставила перед ним, себе взяла кружку и оперлась о край стола, глядя куда-то в сторону. За стеной Бернес плыл, и в кухне было тепло, и в этой теплоте было что-то, что давило ему на грудь изнутри: всё тут было настоящим, всё своим — только он один здесь был не свой.

* * *

В комнате она прикрыла дверь — не на ключ, просто притворила. Он осмотрелся: одно окно во двор-колодец, в котором чуть колыхались чужие простыни на верёвке; узкая кровать с лоскутным одеялом, этажерка с книгами, у стены маленький стол с зеркалом. На стене над этажеркой фотография, пожелтевшая: мужчина в военной форме, молодой, смотрит прямо в объектив. Аркадий не спросил — само пришло, знание тела или знание письма: мужчина в форме на пожелтевшей фотографии был её отцом.

Светлана держала кружку двумя руками и смотрела на него.

— Расскажи, что у тебя.

Он устроился напротив, на краю стола. За окном во дворе голубь сел на верёвку, та качнулась, простыня шевельнулась. Соседи за стеной говорили о чём-то неразборчиво, мирно.

— Работа, — начал Аркадий. — Черток дал срочное задание, надо было написать справку к утру, потом расширенный вариант. В понедельник он меня вызывает один на один — без посредников, ведущий не идёт, иду я.

Она подняла на него глаза.

— Это хорошо?

— И хорошо, и плохо: хорошо, что заметили, плохо — теперь надо держать уровень.

Светлана ничего больше про работу не спросила — правила знала. Она лаборантка в НИИ фармакологии, у неё свой режим, свои «нельзя», и это понимание между ними было давним и молчаливым.

Оба помолчали немного — Светлана смотрела