Чужая траектория - Андрей Северцев

Тёплый июльский воздух, сверчки в темноте, гудок далёкого поезда. Тело молодое, но мозг сорокадвухлетний, и Аркадий знал свою усталость: она собиралась не в ногах, а где-то за глазами. Постоял минуту, закрыл окно и сел дописывать.

К трём ночи расширенная справка лежала перед ним в черновике: семь страниц, вдвое толще первой, — введение, описание узла № 4, расчёт пробоя, анализ возможных отказов за двенадцатое июля, рекомендации срочные и организационные, и в конце раздела та неудобная цифра по вероятности пробоя, которую он в итоге оставил как есть, потому что честный ответ лучше, чем удобный. Перечитал и поправил: где-то было слишком чисто, сорок лет за плечами проступали в формулировках, — добавил пару «видимо, можно предположить» и одно «на основе ограниченной выборки выводы следует считать предварительными». Не идеальная справка — идеальную он мог бы написать за час, но идеальной ему нельзя. Положил листы под стяжку и лёг на кровать, не раздеваясь, с последней рабочей мыслью: завтра пятница, перебелить набело, в субботу до обеда в приёмную, — и уснул мгновенно.

* * *

В зале в пятницу было обычно. Аркадий перебелял расширенную справку между текущими делами — не вечером, чтобы не сидеть до трёх ночи второй раз. Владимир Иванович напротив работал молча, ближе к шести коротко бросил, проходя мимо: «Завтра до обеда — на стол, как договаривались» — и Аркадий ответил, не поднимая взгляда, что понял.

С другой стороны зала окликнул Пашка:

— Идёшь? Или у тебя опять «справка»?

— Иду, — сказал Аркадий, уже закрывая тетрадь.

По дороге Пашка молчал почти всё — это новое, непривычное молчание, третий день уже. Только однажды бросил, без особой интонации:

— В кино сегодня «Карнавальную ночь» повторяют. Хочешь — сходим.

Аркадий помедлил, прежде чем ответить: не потому что сомневался, а потому что казалось правильным не отвечать сразу.

— Сегодня нет, завтра занят — в воскресенье поеду в Москву.

Пашка коротко кивнул и больше ничего не спросил, что-то в этом ответе его устроило, а может, просто не захотел давить.

Уже в комнате Аркадий снял пиджак — хотел сесть, перечитать справку перед сдачей, успел только повесить пиджак на спинку стула, когда услышал знакомый стук: три коротких, один длинный.

На пороге стоял Пашка, без пиджака, в рубашке.

— Аркаш, тебе на вахту звонили — Светка.

Что-то сдвинулось под рёбрами, как бывает, когда слышишь имя, которое старательно держал в стороне. Светлана — имя из фотографии, имя из Пашкиных разговоров, имя, которое он за эти дни старательно выгородил в отдельный угол сознания, чтобы не разбираться сейчас.

— Когда звонила?

— Меня в умывальне поймали, передали, что просили тебя позвать. Я пошёл — а ты ещё не пришёл, вахтёрше сказал, что передам.

— А что просила передать?

Пашка чуть отвёл взгляд.

— Что волнуется, что в среду ты обещал позвонить, а не позвонил. Сегодня уже пятница.

Аркадий помолчал секунду, давая мысли пройти спокойно: в среду он был только что попавшим, даже не знал, что у него есть невеста. Какое обещание звонить — это не его, это прежнего. Но для неё — это всё равно Аркадий, который обещал и не позвонил.

— Спасибо, Паш. Завтра дам знать, — сказал Аркадий, и Пашка глянул на него прямо, секунду подержал взгляд.

— Аркаш, ты уж там — Светку любишь — пиши хоть.

— Напишу, — сказал Аркадий, и Пашка кивнул, развернулся и ушёл.

Аркадий закрыл дверь, сел за стол, достал чистый лист. Что он знал про неё? Светлана Алексеевна Морозова, двадцать три года, лаборантка в НИИ фармакологии, живёт в коммуналке на Таганке. Невеста с января, свадьба в ноябре, помолвлены полтора года. В парке Горького у фонтана — фотография: смеётся, ямочка на левой щеке. Это всё, что у него есть, — не имя, не голос, не привычки, только фотография и чужие слова. Она его любит — не его. Но она будет его женой через четыре месяца, если он не сорвёт ей жизнь.

Он долго смотрел на чистый лист, потом поднёс перо к бумаге и написал:

«Светочка. Прости — на этой неделе у нас аврал в отделе, Черток дал срочное задание, не отойдёшь. Не успел позвонить, сам казнюсь. В воскресенье буду у тебя обязательно, приеду первой электричкой — жди. — Аркаша».

Перечитал письмо, и в животе поднялось тошное, медленное ощущение — не резкое, а такое, как бывает, когда понимаешь что-то, чего уже не отменить. Первое настоящее враньё новой жизни — не техническое, не спасительное, а человеческое, — и оно ушло прямо к ней. Никакого аврала не было. Обещание звонить он не нарушал — он его просто не знал. И «казнюсь» — нет, он не казнится: человек, которого она любит, исчез три дня назад, а что-то другое сидит сейчас в его комнате и пишет его почерком. Он думал о том, что она прочитает это письмо — может, в субботу, может, в воскресенье утром, за чаем, — и почувствует что-то вроде облегчения: объяснился, написал, едет. И это облегчение будет ответом на ложь — что было хуже, чем если бы она рассердилась.

Перечитал ещё раз и ничего не исправил. Сложил лист, вложил в конверт, надписал адрес — рука Аркадия знала его сама, вывела московский адрес без задумки, пока голова думала о другом. «Аркаша» в подписи — первое имя из чужой жизни, которое он поставил за себя.

Спустился вниз к вахте. В холле общежития у вахтёрши стоял деревянный почтовый ящик — туда жильцы клали письма, утренняя почта забирала.

— В Москву пишешь? — спросила вахтёрша поверх вязания.

— В Москву, — сказал Аркадий и положил конверт в ящик.

Поднялся к себе, подошёл к окну, открыл. Тёплая июльская ночь, сверчки, гудок поезда вдалеке — те же звуки, что в ночь четверга, рифма, которую он сам себе сочинил. До воскресенья оставалось два дня: завтра суббота, отнести справку, послезавтра — она. Что он скажет ей в глаза — не знал. Закрыл окно, лёг и долго не спал.

Последняя мысль перед сном была тихой, без обиды на себя: он выдал чужой почерк, чужие слова, чужой адрес и при этом подписался «Аркаша». Не его