Чужая траектория - Андрей Северцев

* * *

Суббота была короткой — полдня, как обычно. На улице чувствовалось: меньше спешки, кто-то с авоськой возвращался с рынка, во дворе перед корпусом стояли и курили без торопливости. Пашка шёл рядом и помалкивал. На скамейке у входа дремал старый вахтёр с газетой на коленях, непонятно — читал или нет. В зале тоже тише, чем по будням: телефон у двери молчал, за дальними столами кто-то вполголоса обсуждал расчёт.

Аркадий достал расширенную справку из портфеля. С утра уже успел пройтись по листам и отметить два места, где «слишком чисто», — теперь внёс поправки рукой: в одном добавил «представляется целесообразным» там, где было слишком категорично, в другом убрал термин, который показался слишком современным, и заменил на более привычную для пятидесятых формулировку. В третий раз прочитал всё с начала и остался доволен. Положил справку в папку и встал.

— Несёшь? — негромко спросил Владимир Иванович через стол.

— Несу, — ответил Аркадий.

Владимир Иванович помолчал, потом сказал так, как говорят, когда дают важное без поучительного тона:

— Если он тебя позовёт — я с тобой не пойду. Один на один — это значит, он хочет с тобой разговаривать без посредников. Это и хорошо, и плохо. Понял? Только не суетись — суета сразу видна.

— Понял, — ответил Аркадий и поднял папку.

Это была вторая тихая поддержка от него за эти дни — другая, чем Пашкина: Пашка беспокоился за человека, Владимир Иванович за дело. Каждый по-своему верен.

Аркадий вышел из зала и пошёл по тому же коридору, что в среду в семнадцать ноль-ноль, — та же приёмная, та же секретарша, только сегодня суббота и приёмная пустее.

— Ефремов? — спросила секретарша, поднимая глаза от бумаг.

— Я, — сказал Аркадий и подошёл к столу.

— Кладите сюда, — она указала на стопку, и Аркадий положил папку.

На стопке теперь был ярлык «К рассмотрению» — не «К утру», как в среду: статус изменился. Хотел повернуться и уйти, но секретарша остановила его лёгким движением руки.

— Минутку. У меня для вас есть.

Открыла верхний ящик, достала сложенную записку без конверта и протянула.

— От Бориса Евсеевича. Просил передать, как принесёте.

Что-то сдвинулось под рёбрами — развернул, пробежал глазами.

На листке — сжатый, экономный почерк, три строки: «Ефремов. В понедельник в 9:30 ко мне в кабинет — один, с экземпляром расширенной справки. Ч.»

Понедельник, девять тридцать. В понедельник утром ему надо было к Калинкину, в первый отдел, — конфликт несложный: Калинкин без точного времени, просто «утром», значит к нему в восемь, до Чертока, или разберётся по ходу. Записку убрал в карман, держа лицо ровным, и вернулся в зал: сел, открыл тетрадь и некоторое время сидел, делая вид, что смотрит в цифры, пока в голове шла другая работа. Главный встретится один на один — справку прочитал, ему интересно, будут вопросы про источники, про логику, про то, откуда такие идеи у молодого инженера. К этому надо готовиться сегодня, не в воскресенье. Параллельно шла ещё одна инвентаризация: что он знал про Чертока как человека — из мемуаров, из документов, из того, что осело за сорок лет. Как тот принимал решения, какие вопросы задавал, что его раздражало, что интересовало. Это знание было его реальным ресурсом, и оно у него было.

Снаружи он просто перебирал бумаги, смотрел цифры. Никто не видел, что в кармане у него лежала записка, которая меняла всю следующую неделю.

Около двенадцати тридцати Владимир Иванович собрался на выход и у стола Аркадия задержался.

— До понедельника, Аркадий.

— До понедельника, Владимир Иванович, — ответил Аркадий, глядя ему вслед и думая: Иваныч будет в его жизни одним из тех, кому он когда-нибудь, может быть, скажет правду — не сейчас, не скоро, может быть никогда, но в категории «возможно».

* * *

Комната тёплая, июльский вечер за окном не тёмный — белёсый, светлый. Аркадий открыл окно настежь, не задёргивая занавески, и сел на подоконник, глядя вниз: жёлтый фонарь во дворе, две тени курящих у крыльца.

Он думал о том, как прошли эти четыре дня, если разложить их по порядку. В среду семнадцатого он попал, прошёл день как по минному полю и не задел ни одной мины; в четверг восемнадцатого справку увидели и не отвергли, что само по себе было уже не ничего; в пятницу девятнадцатого написал расширенную и солгал Светлане; в субботу двадцатого расширенную приняли, и Главный позвал — не через ведущего, а лично, в понедельник, один на один. Счёт выходил неплохой по внешней стороне.

Если считать вперёд: до Спутника примерно восемьдесят дней, и за эти восемьдесят ему надо пройти Калинкина, не сорваться у Чертока, не выдать Светлану, попасть на полигон. Не обязательно всё, но хотя бы три из четырёх.

По внутренней стороне счёт был хуже. Уже одна ложь — не случайная оговорка, не умолчание, а письмо с конкретным враньём, которое сейчас лежало в почтовом ящике и ждало утреннего сбора. В воскресенье он приедет к ней и будет сидеть за столом напротив женщины, которая прочитала это письмо и поверила. Это надо было прожить до того, как произойдёт, и он давал себе ещё одну ночь.

Двор внизу жил своим — кто-то вышел из крыльца с кружкой, постоял и ушёл. В темноте стрекотали сверчки, тянуло тёплым асфальтом и чуть — полынью с обочины дорожки.

И тут, совсем неожиданно — вспышка. Не образ, не картина — голос. Николай Иванович в кресле у окна, в своём кабинете, с сигаретой. Густой дым, взгляд чуть поверх собеседника.

«Тимофей. Запомни одно. Когда тебе кажется, что ты бежишь быстрее всех — оглядывайся. Не на тех, кто за тобой. На себя оглядывайся. Бывает, что бежишь и теряешь по дороге то, ради чего бежал».

Аркадий сидел на подоконнике и думал: я не помнил эту фразу двадцать лет. Вспомнил сейчас