Чужая траектория - Андрей Северцев

Двенадцатого июля, когда семёрка потеряла устойчивость на тридцать третьей секунде, у него в голове уже лежали готовые подозрения. Ему оставалось только сопоставить случившееся с тем, что он уже знал.

Аркадий нашёл это в самом низу папки, на отдельном листке. Лист был подколот канцелярской скрепкой к остальным, с пометкой сверху: «14.07.1957». Через два дня после аварии. За три дня до сегодняшнего утра.

Тот же почерк. Коротко, сухо, как пишут для себя:

«После 12.07 — всё сходится. Узел 4. Короткое на корпус при возросшей вибрации. Надо убедиться и написать справку к 24.07».

Аркадий смотрел на эту запись долго.

«Ты уже дошёл. Сам! И срок поставил — двадцать четвертое. Ещё неделя, и это была бы твоя справка. А я сейчас всё это подберу и сдам уже завтра — в обед — и оно станет моим. Хотя не моё».

В груди у него защемило.

Он выдохнул. Потёр пальцами лоб.

«Не ворую, а доделываю.» Он задержал взгляд на листе. «Наверное, это все же другое».

Он сам не был уверен, правда ли это другое. Но этой формулы ему хватило, чтобы вернуться к бумагам.

Под записью от четырнадцатого июля лежал ещё один лист. Черновик справки. Два листа плотного формата, исписанные с двух сторон. Та же логика, что в тетради из общежития, но на полшага дальше: здесь уже были формулы, были расчёты, были выводы. Не до конца, но достаточно, чтобы понять: прежний Аркадий написал бы эту справку за один вечер.

Аркадий откинулся на спинку стула.

С другого конца зала Пашка крикнул, не отрываясь от своих бумаг:

— Аркаш, обедать идём через двадцать минут! Не утони там!

— Понял!

Аркадий повернулся к окну. Солнце стояло уже высоко, листва во дворе отражала свет зелёными брызгами. В распахнутую форточку долетал гудок какого-то грузовика на дальней стороне завода.

Двадцать минут. За это время надо было решить одно: что писать вечером, когда сядет чистовик. Брать готовый черновик и доводить его до ума? Или переписать с нуля, добавив то, чего прежний хозяин ещё не успел понять, но что знал он сам?

Он перевёл взгляд на схему на стене, большую, живую, сегодняшнюю.

«Брать готовое. Доводить до ума. Не прыгать выше головы».

* * *

К двенадцати тридцати Пашка уже стоял у него за плечом.

— Ну что, пошли обедать. А то Клавдия Петровна опять свою рыбу достанет, и не видать нам котлет.

В столовую шли втроём. По дороге к ним прицепился Костя Ефимов, долговязый расчётчик лет тридцати, из соседней группы. У Кости было красное от летнего солнца лицо и странная манера говорить, как будто он всё время досказывает начатую другим человеком мысль.

В столовой гудело. Длинные деревянные столы, плитка на полу, запах варёной капусты и жареного лука, голос кассирши, которая быстро считала в уме и раздавала сдачу почти без паузы. У раздачи стояла небольшая очередь, они встали в хвост.

Пашка взял два подноса, себе и Аркадию.

— Тебе щи или борщ?

— Щи.

Валентина Ивановна, полная женщина лет пятидесяти в белом халате и такой же белой шапочке, налила им по тарелке, положила поварёшкой гречку с котлетой. Её коллега Клавдия Петровна молча поставила сверху компот. На кассе Аркадий полез в карман пиджака — там, в правом, как и было привычно телу, лежали сложенные вчетверо рубли. Он отсчитал рубль двадцать копеек. Кассирша, пожилая, в очках на серебряной цепочке, взяла деньги, быстро глянула, выбила чек.

У окна, за «инженерными столами», уже сидел Семён Горбань, ровесник Аркадия, сероглазый парень с серьёзным для двадцати четырёх лет лицом. Он махнул им рукой.

Они сели. Пашка, прежде чем взяться за ложку, торжественно объявил:

— Товарищи, у нас в отделе сегодня сенсация. Ефремов на планёрке выдал узел номер четыре.

Костя оторвался от щей.

— Серьёзно?

— Серьёзно, серьёзно.

— А что Черток?

— Бросил: «интересно».

Семён присвистнул:

— У него «интересно» — это высокая оценка.

— Вот я и говорю — сенсация, — Пашка пожал плечами, с удовольствием подбирая капусту.

Аркадий молча ел щи. Щи были крепкие, почти наваристые, с лавровым листом и редким перцем горошком. Он не поднимал глаз от тарелки и не подыгрывал разговору: тихоня Аркадий и здесь, наверное, молчал.

Тема сенсации держалась минуты две и сдохла сама собой. Костя переключился на футбол — армейцы, газета, какой-то давний школьный матч, где вратарь сам себя оставил без защитника и всё равно проиграл; история ползла без всякой цели, как все застольные истории. Аркадий слушал, не вмешиваясь. Жена, улица, кто где был вчера вечером — теперь даже такие мелочи могли пригодиться.

— Смотрел «Журавлей»? — спросил его вдруг Семён.

— Не успел.

— Сходи. Серьёзный фильм. Не «Карнавальная ночь», совсем другое.

— Я с Верой на той неделе ходил, — Пашка подгрёб гречку. — Она плакала.

Аркадий поднял глаза.

— Сходил бы.

И перевёл взгляд обратно в тарелку.

Разговор, не останавливаясь, пошёл дальше. Семён спросил, у кого что слышно про семейные комнаты, и Костя проворчал, что у него по очереди ещё минимум полтора года. Потом оживился:

— А Козлов-то комнату получил. Пятый корпус, второй этаж. Сияет, как медаль.

Пашка подобрал с тарелки последний кусок и кивнул: видел, мол, утром в коридоре. Костя повернулся к Аркадию:

— А ты чего молчишь, Аркадий? У тебя с месткомом всё тянется?

Ложка замерла на полпути. Семейная комната. Значит, Аркадий уже что-то подавал. Когда — чёрт его знает.

— Не следил последний месяц, — выговорил он осторожно. — Надо узнать.

— Ты спроси в месткоме, — Семён поднял брови. — Ты ж в конце прошлого года записывался.

— Спрошу.

Пашка, поглядывая на Аркадия, задумчиво доедал котлету. Потом спросил:

— Светке привет передашь, когда увидишь?

— Передам.

— На выходных в Москву поедешь?

— Ага.

Разговор тянулся ещё минут пять, уже тише, потому что все ели вторые. В месткоме за ним числилась какая-то очередь, заведённая ещё в конце прошлого года. И Светлана на выходные почему-то уже подразумевалась всеми как часть его жизни.

* * *