Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

и красоты. Той, на которую будут равняться в веках, как на египетскую Нефертити, как на Клеопатру или византийскую владычицу Феодору, чья порочная притягательность навсегда вошла в историю как нечто недостижимое.

Следом за ней по ступеням поднималась моя внучка — Наталья Алексеевна. Дочь убиенного мной царевича. Она бежала к нам, хотя и старалась выглядеть чуть более сдержанно, чем ее юная тетка. При взгляде на нее у меня снова защемило в груди.

Наталья Алексеевна тоже расцветала, превращаясь из угловатого подростка в статную красавицу. Понятно, что она еще слишком юна, чтобы выходить замуж, но по меркам этого жестокого века ее возраст политических торгов стремительно приближался.

Мы стояли тесной, дружной стайкой на холодных камнях. Но кого-то не хватало. Елизавета, судя по всему, задерживалась. Мне нужно будет немедленно выяснить причину. Отеческое сердце тревожно екнуло — буйный, во многих смыслах золотой нрав моей старшей дочери вполне мог выкинуть очередной фортель.

Впрочем, если она прямо сейчас наставляет рога своему хваленому саксонцу, то так ему, идиоту, и надо. Судя по последним военным донесениям с юга, этот полководец сработал отвратительно. Нет, Хаджибей он взял, хотя там все же заслуга флота основная. Но Саксонский откровенно прозевал хаотично отступающие ошметки турецкой армии. Пусть пожинает плоды. Сам, небось, уже давно загулял с какой-нибудь знойной южной девицей.

В окружении этой шумной, родной свиты я вошел в приемную. Тяжелые двери распахнулись, обдав меня запахом пудры, дорогого сукна и горящего воска. В зале томились люди, ожидавшие моей аудиенции, включая срочно вызванного губернатора. Когда я прошел мимо, даже не замедлив шага, в глазах этих сановников отразилось глубокое, почти физическое разочарование. Все они, опытные царедворцы, прекрасно понимали: сегодня государь принимать никого не будет. Империя подождет.

И это было не просто спонтанным решением, это была часть большой политики. В последнее время на страницах правительственного журнала «Россия» регулярно выходили статьи, содержащие, как я считал, критически важные для страны нарративы. Мы вбивали в головы дворянства ценность семьи. К Черту галантный век с его вольностями и срамными болезнями.

Да, перво-наперво должно служить Отечеству до последней капли крови, но при этом нельзя забывать о собственных кровных узах. Я лично следил за этими публикациями, которые блестяще писал пока еще холостой Антиох Кантемир. К слову, за этим молодым гением невесты выстраивались в такую плотную, многолюдную очередь, словно за дефицитной колбасой в моем родном Советском Союзе.

В этих текстах императорская семья выставлялась как недосягаемый, но обязательный пример. И пусть никто не смел прямо написать, что государь осознал свои прошлые чудовищные ошибки — об этом говорилось лишь тонкими намеками, — но теперь я выстроил такие отношения, где царила любовь. Мы внушали: преданность Родине начинается не на плацу, она начинается с маминого и папиного участия в жизни детей у их колыбели.

Я хотел, я жестко требовал, чтобы вельможи уделяли внимание собственным кровинкам. Если родители будут деятельно воспитывать наследников, у них останется гораздо меньше свободного времени и сил на то, чтобы заниматься откровенными глупостями. Чтобы жить по ядовитым правилам «галантного века», пришедшего из Европы с его постоянными адюльтерами, пудреными париками и беспорядочными связями. Иначе этот повальный сифилис, выкашивающий аристократию не хуже шрапнели, нам никогда не побороть. И эта медицинская, грязная война была еще одной, отнюдь не последней причиной моей новой семейной политики.

Мне всегда казалось, что настоящие, живые семейные узы проверяются предельно просто. Мерило одно: способны ли вы искренне, без внутреннего надрыва отдыхать вместе.

Можно вывезти своих детей в загородную резиденцию, словно отбывая тяжелую государственную повинность. Можно находиться рядом, но при этом оставаться глухим, совершенно не понимая чаяний собственных наследников. Не замечать, отчего они могут внезапно обрадоваться, а отчего — замкнуться в себе. И тогда они, эти маленькие заложники дворцового этикета, будут точно так же, в глухом напряжении отбывать свой сыновний долг на этих искусственных развлечениях. В золотых клетках не бывает счастливых семей, там растут лишь холодные чужаки.

Но сегодня все было иначе. Мы ели и пили без всякого чина, и я позволил себе абсолютную, почти преступную свободу в выборе блюд. На столах дымилась еда скорее откровенно вредная, нежели полезная. Чего стоил один только «хворост» — так при моем дворе прозвали тонко нарезанный и обжаренный в кипящем масле картофель. Мое личное кулинарное новшество, прообраз картофеля фри, который дети уплетали за обе щеки, пачкая пальцы в соли. Иногда можно, чтобы встречи со мной ассоциировались с праздником.

Запивали мы эту непритязательную, для человека из будущего и непостижимо новаторскую для нынешних людей, снедь шипучими, перегазированными лимонадами. А потом, когда сумерки начали опускаться на раскинувшийся прямо внутри стен Кремля небольшой сад, я лично встал к жаровне.

Я переворачивал на мангале истекающие соком куски мяса. Краем глаза я видел, как замершие в отдалении гвардейцы-преображенцы невольно сглатывают набегающую слюну от этого густого дыма. Ничего, мяса хватит на всех. У моей личной стражи должны быть свои, особые привилегии. Пусть потом рассказывают, как сам государь жарил для них шашлыки, и хвастаются, что ничего вкуснее в своей солдатской жизни они не вкушали.

— Антиох, — негромко позвал я, когда дети, раскрасневшиеся и счастливые, увлеклись танцами под «русский оркестр», как теперь называли ватагу музыкантов, залихватски играющих на балалайках и глиняных свистульках. — Мы все здесь можем развлекаться и отдыхать. Все, кроме тебя.

Кантемир подобрался, веселье слетело с него в один миг.

— Подробный доклад о воспитании и обучении будущего государя ты положишь мне на стол завтра. А сегодня я хочу услышать другое. Что ждет Россию, когда я отправлюсь на суд Божий?

— Государь… многая лета! К чему сейчас думать о смерти? — всполошился Антиох. В его глазах мелькнул неподдельный испуг.

— Ты сейчас о своем шатком положении при дворе беспокоишься или о моем здоровье печешься? — криво, без тени улыбки усмехнулся я. Родственничек через жену судорожно собирался с мыслями, пытаясь нащупать единственно верный ответ, но я жестко направил его: — Если я спрашиваю, значит, говорить нужно тотчас. Не юля. Я ценю тебя, Антиох. Но ты еще слишком молод и должен ясно осознавать, сколь великая честь тебе выпала: быть и оставаться в будущем наставником, а может, и другом наследника престола. Но при всем этом, — я шагнул ближе, тяжело глядя ему в глаза, — ты не перестаешь быть моим верноподданным. И если я только замечу что-то неладное… уж поверь мне на слово, даже горячо любимая мной твоя родная сестра тебе ничем не поможет.

Было отчетливо видно, как судорожно дернулся кадык на горле Антиоха. Он сглотнул, словно я только что