Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

— Господин Скорняков, господин Бестужев прибыли. Сие из тех, кого вы, государь, в первую очередь принимаете, но есть обстоятельства, я бы сказал, что конфузия… — Макаров хитро улыбнулся. — Государь, коли бить меня нынче станешь, то прошу — не по зубам. Вместо того зуба, что ты мне выбил месяц назад, я золотой вставил… Может, ещё и не прижился.

Я крайне заинтересовался: с чего это я должен бить Макарова, учитывая то, что настроение моё было вполне даже позитивным? Я и без того на него редко злюсь. Вот даже и не помню, когда это я зуб ему выбил. Но ведь не врет, и передним золотым зубом сверкает.

Стоматология у нас тоже с места сдвинулась? Или вставлять зубы уже умеют в этом времени? Нужно после озаботится вопросом. А пока нельзя терять настрой.

— А ну говори, плут, что ещё случилось? — сказал я и взял Макарова одной рукой за ворот его камзола.

— Так наследник прибыл… Сыночек твой с дочкой Натальей. Елизавета Петровна задерживается, она должна к вечеру прибыть…

— Ты, сучье отродье, почему о том молчал⁈ — хотел я сказать гневно, но актёрских способностей на это не хватило.

Радостное ощущение целиком меня поглотило. Эмоции били через край. И так неожиданно, что я не смог хоть что-то этому противопоставить. Да и, признаться, не хотел.

И откуда только у меня берётся это щенячье чувство и такая любовь к своей семье? Неужели, если бы у меня была семья и в прошлой жизни, то я бы так же её любил? И она так же являлась бы моей ахиллесовой пятой, ударить по которой — если мои враги на это решатся — всё равно что ударить меня прямо в сердце

— Его Императорское Высочество просил о том, — понурив голову, ответил Макаров, прекрасно понимая, что, несмотря на всю мою радость, взбучку он всё равно получит.

— Лизка учудила и уговорила тебя?

— Нет, наследник престола российского… Ну и Елизавета Петровна также, она настояла на том…

В голове мелькнула тревожная мысль, что Елизавета в моё отсутствие начинает слишком сильно влиять на Петрушу. Как бы не повторились вновь те не совсем родственные чувства, которые испытывал Пётр II в прошлой реальности к своей тётке Елизавете. Надеюсь, что замужество и ребёнок Лизки всё-таки охладят пыл молодого человека. А вообще, нужно искать ему невесту — тогда он будет больше обращать внимание на какую-нибудь юную прелестницу. Где бы только её такую взять?

— Макаров, а если случится так, что наследник мой решит престол у меня забрать, да уговорит тебя мне о том не рассказывать? Что тогда делать будешь? Против меня, шельма, пойдешь?

А вот этот вопрос застал моего секретаря врасплох. По всему было видно, что он от доброты душевной и от хорошего ко мне отношения решил устроить подобный сюрприз своему государю. Знает, шельма, насколько трепетно я отношусь к своей семье. А выходит, что я могу его и в заговоре обвинить.

Я даже вздрогнул, когда Макаров грохнулся на колени — и явно же это было для него весьма болезненно.

— Отлучаю тебя пока. Я должен знать обо всём и всегда! Пришлёшь ко мне одного из своих учеников. Пускай постажируется, попробует побыть моим секретарём, — сказал я, небрежно отпихивая Алексея Васильевича ногой.

В прошлой жизни такой фамильярности и такого явного унижения человеческого достоинства я бы себе ни за что не позволил. Но в этой жизни, если бы я не поступал подобным образом, меня бы просто никто не понял.

А сам, резко распахнув створки тяжёлой дубовой двери, выскочил в приёмную. Не обращая внимания на столпотворение людей, ожидавших возле моего кабинета своей очереди и теперь резко подхватившихся, чтобы отвешивать мне низкие поклоны, я стремительно направился к Красному крыльцу Кремля. Во двор уже въезжали кареты с посеребренным гербом Российской империи. Петруша в такой ездит.

Сердце сладко защемило, когда я увидел своего наследника. Он настороженно оглядывался, всматриваясь по сторонам — явно знал, паршивец этакий, что учинил хулиганство, прибыв в Москву вопреки моей воле…

И где теперь набраться холодного разума, чтобы вдруг не простить ему все оплошности? Как я понимаю теперь тех родителей, которые порой вынуждены строго реагировать на шалости детей, наказывать, чтобы в будущем подобного было меньше. Чтобы ребёнок четко понимал, что хорошо, а что плохо, что можно, а чего нельзя. А ведь на самом деле хочется не в угол ставить и не отчитывать, а просто крепко обнять и расцеловать своего ребёнка… Или внука…

От автора:

Инженер в теле кузнеца. Только я могу заставить механизмы Древних работать.

Что значит эти технологии прокляты? Меня казнят? За что⁈

https://author.today/reader/595280

Глава 5

Москва.

29 августа 1726 года

Мы стояли и смотрели друг на друга. Я замер на самом верху Красного крыльца — проклятого, глубоко ненавистного мне места. Вернее, ненавистного для Петра Великого. Хотя эманации страха пытались прямо сейчас завладеть моим сознанием. Но я его уже плотно контролировал, научился бороться с Гневом.

Именно здесь был эпицентр кровавого стрелецкого бунта тысяча шестьсот восемьдесят второго года. Именно на этих ступенях десятилетний мальчик, Петр Алексеевич Романов, увидел, как на копья швыряют близких ему людей. Здесь он получил ту страшную психологическую травму, от которой не смог оправиться до конца своей жизни. Тот первобытный ужас, породивший приступы черного гнева и падучую, сводившую судорогой это могучее тело.

Когда мой сапог ступил на камни, где некогда бесновалась пьяная толпа с бердышами, направляемая моей сводной сестрицей Софьей Алексеевной, меня едва не парализовало. Накатила душная волна чужого, животного страха. Сперло дыхание. Но я стиснул зубы. Жестко, безжалостно отсек эти фантомные образы и дал волю эмоциям совершенно иного порядка.

А еще мне помогло чувство, которое оказалось сильнее вековой травмы. Я искренне, до щемящей боли в груди любил стоящего внизу мальчика. Той всепрощающей любовью, на которую способен лишь дед, сам лепящий своего наследника. Эта мощная, созидательная сила выжгла паническую атаку, не дав темной ярости, уже начавшей распространять свои ядовитые эманации, вырваться наружу.

Мальчишка стоял у основания лестницы. Мой полный тезка и внук, Петр Алексеевич. Он смотрел на меня снизу-вверх, явно не решаясь ступить на первую ступень. Носок его сапога дважды дернулся вперед и тут же замер. Внук затравленно оглядывался, а затем снова со страхом вскидывал на меня глаза.

Но это не был тот животный ужас, с которым смотрят на палача. В его распахнутых глазах читалась отчаянная, почти болезненная жажда моего одобрения. Ему было жизненно важно, чтобы я оценил каждое его действие, каждый нерешительный шаг, каждый взгляд.

Шепнул бы ему