Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

ехал по тракту, то измученные курьеры могли бы нагонять меня, привозя пропахшие порохом депеши. Они бы докладывали о том, как отчаянно и героически рубилась русская армия, и обрушивали бы на меня страшные цифры: мы потеряли более шестнадцати тысяч убитыми и ранеными. Эта беспрецедентная, принципиальная кровавая заруба могла заставить меня всерьез сожалеть о своем решении отдать войну на откуп военным. Решение все же правильное, расчетливое, но совершенно не соотносящиеся с человеческими эмоциями.

Хотелось самому оказаться там, посмотреть своими глазами, как все это происходило. Но увы, далеко не все хотелки, даже если ты император Российской империи, способны претвориться в жизнь.

Так что на пути к Москве я то и дело получал подробные реляции о состоянии дел на фронтах. Правда, этот поток донесений иссяк ровно тогда, когда я пересек границу с Речью Посполитой и по Днепру, на скоростной и веселой галере — крепких гребцов которой за их мощные голоса впору было отдавать в театр или хоровое пение, — направился в Могилев.

Разрешение на проезд через уголок Речи Посполитой я получил от своего венценосного брата, короля Польши — Августа III. Такой маршрут не мог быть не согласованным с ним. А я присматривался к людям, старался лично прочувствовать настроения. Тут не мало сочувствующих России, особенно, как мне кажется, это усиливается на фоне упадка Речи Посполитой, и явного возвышения Российской империи.

Август даже так снисходительно извинялся, что не может встретиться со мной нигде на пути — ни в Могилёве, ни в Орше, куда я и собирался проследовать, чтобы далее, по устланным трактам, отправиться в Москву. Он обещал выслать человека на стык пути, чтобы мы виделись, но сам при этом не выказывал особой радости по поводу нашего визита. Я, в ответ, не распускал эмоций и принял тактичное молчание: не подался на слёзы, просто принял решение. Шутка…чего это мне рыдать, что не встретился с королем.

Я дал распоряжение проверить, действительно ли положение у моего венценосного, одновременно, саксонского друга — в каком-то смысле истощённое и воплощающее собой угрозу для Речи Посполитой — столь же плачевно, как его лицемерные обещания. Ведь это не просто бытовое дело — здоровье короля и стабильность союза здесь переплетены.

Знали бы поляки, какие мысли и решения будят во мне эти обстоятельства, то, может быть, сами молились бы Богу, чтобы Господь продлил дни Августа III, чтобы он ещё держался на ногах и не подал знак слабости.

И вот я в Первопрестольной. Город так взбесил, что я тут же, даже и не встретившись с московскими элитами, потребовал «Генеральный план застройки Москвы». Тот план, на который уже пошли деньги из казны. Большие, я бы даже сказал, что огромные средства. Сродни тем, которые тратятся сейчас на строительство Петербурга. А это сотни тысяч рублей, больше миллиона.

Кабинет, который мной выбран рабочим, был просторным, даже с большими окнами, как я люблю. Перестроили частично Грановитую палату и мои покои. Точнее, сделали ремонт.

Я вновь взглянул на план перестройки Москвы. Мой тяжёлый вздох мог бы красноречивей любого описать всё моё отношение к этому плану — он подогревал гнев и одновременно давал понять, что без холодной головы двигаться дальше опасно. Уже дважды я прогонял мысли о том, чтобы вызвать составителя проекта и наглядно разобрать перед ним каждое решение — чтобы не доводить до того, чтобы итальянцам пришлось получать по морде из-за ошибок и перегибов.

— Вот скажи, Алексей Васильевич, — обратился я к своему секретарю Макарову, который сидел в сторонке и явно дремал, — да не спи ты! Мы же не котики на тоскливой печи — много дел, много рисков. Захрапишь, по рылу дам!

— Простите меня, Ваше Императорское Величество, — начал Макаров, поддирая усталую улыбку. — Ночь не спал, пока составлял график ваших аудиенций. Столько переговоров, кого в первую очередь.

— Денег взятками много взял?

— Столько обращений и столько просьб зашло в канцелярию… — ухмыльнулся он. — И вот уже думал, что мы с вами можем заложить целый линейный корабль, если так пойдёт и дальше.

— И назвали бы мы его тогда Адмирал Макаров, — внезапно пробил я шутливую мысль, и в голове мелькнуло имя участника Русско‑Японской войны.

— Ваше Императорское Величество, на кой мне чин адмирала? — насмешливо спросил Макаров, не сменив своей иронии.

— Будешь смеяться, как конь, по морде дам… Настрой у меня нынче такой, дать кому по мордасам, — ответил я. — Но скажи, почему в России иностранцы появляются так часто, и почему если они голландцы или итальянцы и уверяют, что Великий Архитектор их проект — их тут же нанимают за огромные деньги, без должной проверки? Ты что думаешь по этому поводу? — спросил я, не ожидая лёгкого и чёткого ответа.

Макаров улыбнулся и объяснил ситуацию вполне разумно. Раз государство обернулось лицом к Европе, и я, как император Российской Империи, люблю западную часть Европы, то и кадровая политика должна соответствовать. В условиях кадрового голода чиновники хватаются за любую соломинку, главное — угодить государю. То есть мне, по сути, приходится идти на компромисс между прагматизмом и идеалами.

— Любой иноземец уже по умолчанию — лучше русского, — говорил Макаров.

Это было слишком утрированное объяснение того, как обстоят дела. Но на самом деле я не являлся святоглазым поклонником всего западного: вот, например, отменил налог на бороды. Пока же редко кто из шляхтечей посмел явиться ко мне с бородой в чистом виде.

По крайней мере, в столице заметно наступала новая модная волна — аккуратно подстриженные бороды, не слишком длинные, почти трёхнедельные небритости. Это было началом перемен, и я видел, как они влияют на атмосферу двора: человек, похоже, важнее его внешность, но и внешность не остаётся без внимания, когда власть хочет выглядеть современно.

Я не люблю упрощать вещи: да, западная мода и экономическая логика диктуют новые правила жизни во дворце; да, бороды и парики уходят на второй план перед реальными задачами государства. Однако перемены в прихотливой светской моде — не единственный признак эпохи. В столице выросло новое поколение архитекторов и инженеров, и строить приходилось не по велению моды, а по потребностям страны.

— Мне бы сюда Миниха…

— Ваше величество, так он еще пороги не взорвал все. Как же его сюда? — говорил очевидное Макаров.

Да, беспрепятственное судоходство по Днепру — это огромный шаг к развитию и Новороссии и не только ее.

Христофор Антонович Миних — человек, которого я привожу в хроники нашего времени как архитектора и военного инженера — стал моим мостиком к переменам. В Киеве