Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

мы встретились за день до выезда на юг, и этот визит стал важным шагом к планированию обустройства судоходства по Днепру. Миних, человечески увлечённый деталями, уже доказал, что умеет видеть не только эскиз, но и реальные технические узлы, которые удерживают или прерывают поток жизни и торговли.

Жаль, что у меня нет человека, которому можно поручить все аспекты судоходной реформы на Днепре. Но Миних — талантливый архитектор и, похоже, не менее талантливый военный инженер. Его чрезмерная дотошность и стремление к точности могут как помочь, так и затянуть процесс — но он, безусловно, способен подойти к делу с тем же упорством, с которым он разбирается в порогах и рёбрах течения.

Первые взрывы уже прозвучали; пороги исчезают, их заменяют дыры и расчётной глубины пространства. Теперь нужно оценить последствия и продолжить работу: углублять там, где течёт особенно бурное, расширять русло там, где скапливаются камни и водоросли.

Ох, и почему же нельзя отливать нужных людей в заранее заготовленные формы, как пушки на Демидовских заводах? Будь моя воля, я бы прямо сейчас наштамповал не меньше сотни таких, как Миних. Поставил бы их губернаторами, главными инженерами, интендантами во все ключевые губернии. Это решило бы половину застарелых бед империи.

Утешало лишь одно важное обстоятельство. Христофор Антонович, вняв моей личной и весьма настойчивой просьбе, взял себе в ученики не двоих, как предписывалось замшелыми уложениями, а сразу пятерых.

Причем юнцов уже относительно подготовленных, с крепкой базой: двое из Саксонии, двое наших, русских, и один ушлый голландец. Миних сейчас жестко натаскивает этих парней. Все они успели поучиться в европейских университетах и прибыли в Россию с острым, плохо скрываемым намерением быстро и сказочно обогатиться.

Что ж, жалованье толковым чиновникам в последнее время было изрядно повышено. Может, несметных богатств они и не наживут, но получить серьезный социальный статус и высокооплачиваемое, надежное рабочее место этим парням вполне под силу. При одном условии — если их лично порекомендует суровый Миних.

А то, что из более чем двадцати претендентов Христофор Антонович безжалостно отсеял остальных и отобрал только этих пятерых, говорит о многом. Как минимум о том, что уже скоро эти инженеры и управленцы, пройдя жесточайшую аттестацию на полигонах и в государевой школе, смогут внести свой реальный вклад в развитие неповоротливой России.

Но это — дело завтрашнего дня. А пока мне до зубовного скрежета не хватало грамотных специалистов. Вызывать из Петербурга проверенных архитекторов, чтобы они железной рукой подправили этот позорный генеральный план застройки Москвы — мера необходимая. Но расстояния — извечное проклятие нашей империи. Пока они по осенней распутице доедут сюда, я уже буду вынужден покинуть Первопрестольную.

А ведь генеральный план переустройства Москвы выдавался с жестким, конкретным техническим заданием! Я требовал безжалостно сносить хаотичные московские усадьбы, выравнивать кривые улицы, строить надежные каменные мосты и создавать строгую квартальную систему. Нужно было поделить Москву на четкие районы, вырезать эту средневековую градостроительную опухоль. И что в итоге? Все мои прямые указания были проигнорированы. На бумаге не сделали ровным счетом ничего.

Вместо этого мне подсунули проект, рассчитанный то ли на слепца, то ли на абсолютного простака. Видимо, надеялись, что в суматохе войны я подмахну не глядя. Они предлагали перестроить старые деревянные боярские терема, гнилые сараи и конюшни в камень… за счет государства! Либо за счет стопроцентного финансирования из казны, либо через частичное, но крайне щедрое государственное участие.

То есть план состоял в том, чтобы оставить всю эту гниль как есть, не меняя границ участков, и просто заменить дерево на дорогой кирпич и камень. И заплатить за этот праздник для помещиков и чиновников должна была Империя.

— Алексей Васильевич, — голос мой прозвучал сухо и тяжело. — Оставь эти бумаги у себя. И немедленно передай Девиеру, чтобы Антон Мануилович со своими людьми хорошенько, с пристрастием проследил всю эту цепочку. От первого чертежника до того, кто ставил финальную резолюцию, как подобное вообще могло быть принято и дойти до моего стола. Сдается мне, что здесь не просто вопиющая чиновничья глупость, а прямой состав преступления. Казнокрадство в чистом виде.

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество, — четко, без тени недавнего сна отрапортовал секретарь.

Я не питал иллюзий. Я прекрасно знал, что искоренить коррупцию в России до конца невозможно. Впрочем, как и в любой другой стране мира — не стоит утверждать, что лишь наше богоспасаемое Отечество подвержено этой раковой опухоли. Это вечная, изматывающая борьба, непрекращающаяся ни на миг война на истощение.

При сильной, деятельной власти коррупцию можно приглушить, придавить сапогом, чтобы она не принимала столь грандиозных и наглых масштабов. Но как только власть ослабевает, как только становится менее принципиальной — эта гидра тут же переходит в контрнаступление. И тогда она с лихвой, с утроенной жадностью собирает себе всё то, что не получилось захапать в годы жесткого контроля.

— Они даже не стали использовать Устав градостроительства, — все еще нервничал я.

Приходилось сидеть над картой, марая пальцы въедливой тушью, и чертить самому. Вымарывал, перекраивал, спасал хотя бы часть этого многострадального генерального плана. Сведений о том, что мои предыдущие решения саботируются чиновниками, пока не поступало, но я не питал иллюзий.

Оставалось лишь надеяться, что линии, жестко проведенные рукой самого императора, заставят их вздрогнуть. Что первобытный страх перед плахой пересилит неискоренимую жажду наживы. Впрочем, полагаться на один лишь страх — удел слабых. Тайная канцелярия тоже поработает с этим планом: ищейки пройдутся по каждой смете, по каждому подрядчику, и пройдутся весьма плотно.

— Давай, Макаров, зови, кто там первый в приемной. Умаялся я с этими чертежами, чуть позже к ним вернусь. С живыми людьми поговорить надо, — хрипло бросил я, отбрасывая перо после трех часов изматывающей, каторжной работы над будущим обликом Москвы.

Мой рабочий кабинет, наскоро обустроенный в старом Кремле и немногим уступающий петербургскому, не успел даже наполниться свежим воздухом. Двери внезапно распахнулись, и внутрь, словно черный вихрь, сметая дворцовый политес, ворвался Патриарх всея Руси Феофан. Створки за ним захлопнулись, отделяя нас от приемной, где столпилось немало народу.

— Ты что, владыка, совсем обезумел — так в мой кабинет врываться? — мой голос прозвучал тихо, но в нем лязгнул металл. Я действительно был удивлен.

Удивлен и насторожен. Все же патриарх на Руси — величина. До сего дня я не был до конца уверен в том, что возрождение института патриаршества оказалось верным политическим шагом. Да, благодаря тому, что куколь надел преданный мне человек, было сделано немало.

Феофан железной рукой проводил нужную мне политику в церкви, принимая на себя черновую ответственность за самые резкие решения. Но