Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

кто-нибудь, что суровый государь отчаянно нуждается в простом сыновнем тепле. Пусть не в сыновьем, в тепле родственных чувств от внука. Что я хочу, чтобы он просто обнял меня. Нужно будет аккуратно вложить эту мысль в уши Антиоху Дмитриевичу Кантемиру, который теперь официально является главным наставником наследника российского престола. Молодому, но, безусловно, выдающемуся, если не сказать гениальному педагогу.

А вот и он. Родной брат моей жены стоял рядом с Петром Алексеевичем, чуть склонившись, и что-то негромко, но уверенно ему выговаривал, ободряя. Наследник слушал его, не отбрыкивался, внимал каждому слову. А такое внимание к наставнику — это многого стоит.

Удивительно. Эту педагогическую систему Кантемира мне еще предстоит осмыслить и переработать, чтобы в будущем применять для обучения других. Имея послезнание о взрывном, неусидчивом характере исторического Петра Второго, нынешнего своего Наследника, я строго-настрого запретил Кантемиру использовать тупую зубрежку.

Я знал: муштра Петра просто сломает, вызовет стойкое отвращение к любым наукам. Получив после власть, он будет добирать все, чего был лишен. А это опять пьянки, охота, но никак не дела государственные.

И Антиох нашел нужный ключ. Добродушная атмосфера, игра, подход к каждому занятию как к тайне, где нужно найти нечто сокровенное и необычное… Это работало. И сейчас этот ключ открывал передо мной будущего императора. Петр не охладел к охоте, но, как его прадед, мой отец, принимал правила, высказанные Алексеем Михайловичем: делу время, потехе час.

Да чего там говорить, если у наставников Петра Алексеевича теперь работал целый штат художников и картографов. Не просто богомазов, а тех мастеров, что способны человека в разрезе нарисовать во всех анатомических подробностях. Наглядности, карт было у Наследника столько, что я почти уверен, никого в мире так не готовили.

Я жестко настаивал, чтобы будущий государь знал биологию и медицину, чтобы подходил к государственному делу с холодным, научным пониманием, а не с дремучим невежеством. Стены его комнат были завешаны картами морей и схемами течений Мирового океана. У меня холодела кровь при одной мысли о том, что может произойти, если история пойдет по старому руслу, и флот, выстроенный мной на костях и жилах, после моей смерти просто сгниет у кронштадтских причалов. Не допущу.

Потому вкладываю немыслимые деньги в строительство и обновление флота. Те деньги, что были конфискованы и которые могли бы пойти на что-то другое. Но флот… наверное это эманации сознания Петра не позволяли мне чуть более рационально подходить к морским делам.

Кантемир внизу чуть заметно кивнул, и мальчишка сорвался с места. Он летел вверх, перескакивая через красные каменные ступени. Радостно, жадно, совершенно не наигранно. Я знал, что Петр Алексеевич, несмотря на юный возраст, уже тот еще царедворец, плут и хитрец, но сейчас в его распахнутых глазах не было ни капли фальши. Он бежал ко мне.

А я… Я больше не хотел прятать слез, обжегших обветренные щеки. В конце концов, я старый, изломанный жизнью человек, натворивший столько кровавых ошибок, что не отмолить и за тысячу лет. Я приказал запытать и убить собственного сына… И если сейчас, после того страшного греха, я смог заслужить искреннюю любовь его сына, моего внука… Да пошли все к чертовой матери! Пусть смотрят. Я буду рыдать.

На середине Красного крыльца, на тех самых ступенях, что когда-то были залиты кровью Нарышкиных и Матвеевых, Долгоруковых, встретились два одиночества. Мы сшиблись в объятиях, крепко прижавшись друг к другу, и поделились соленой влагой своих слез.

Господи, какие же это мощные, первобытные чувства! А что будет, когда я наконец сам стану отцом? Все эти попаданческие парадоксы пугали и сводили с ума, но ведь ребенок, которого сейчас носит под сердцем моя Маша, — это полностью мой ребенок. Плод моего сознания, моего выбора женщины, моей новой жизни. Слишком тяжело копаться в этой неразберихе душ и тел. Лучше просто чувствовать. Жить.

— Ну, будет, будет нам влагу разводить! — хрипло выдохнул я, разрывая объятия и сгребая внука за плечи. — На сердце светло становится, когда вижу, что любят меня не за страх, а душой. Того и я всегда любить буду. Пошли!

Я уже хотел увести его в свой кабинет. К черту министров, отменить на сегодня все доклады и ассамблеи. Обедать, ужинать, слушать его взахлеб, проверить в деле. Я с гордостью оглядел его фигуру: плечи раздались, стать мужеская. По годам — мальчик, а на вид — крепкий юноша. С таким атлетом впору на шпагах в спарринг встать. Дедовская, отеческая гордость распирала грудь. Особенно понимать, что из никчемного правителя я сейчас кую как бы не лучше, чем был сам Петр. Хотя с моими-то нынешними делами… Переплюнуть будет сложно. Удержать бы.

— Государь, батюшка… я ведь прибыл не один, — сбившимся от волнения голосом произнес Петр Алексеевич. Он уже пытался нацепить на лицо маску придворной сдержанности, пряча глуповато-счастливую улыбку, но пока безуспешно.

Я мысленно чертыхнулся. Забыл. Мне ведь докладывали о кортеже. Подспудно я ждал, что сейчас из одной из тяжелых карет, замерших у Красного крыльца, выйдет моя ненаглядная Маша, по которой я извелся от тоски. Но нет. Если бы это была она, кабинет-секретарь Макаров доложил бы немедленно. Свой недавний урок он усвоил намертво. Этот хитрый лис прекрасно знал: если государь не снес голову за утайку вестей о семье прямо сейчас, это отнюдь не значит, что он про нее забыл.

Наташенька…

Мелькнула странная, пугающая мысль: а часто ли разрывается сердце, когда оно не выдерживает переизбытка абсолютного, слепящего счастья? В груди шевельнулась острая, колючая тревога.

Сердце Петра Алексеевича — мое сердце — исполосованное шрамами, изношенное чудовищным напряжением, не предназначалось для таких бурных, светлых эмоций. Оно привыкло гнать кровь в моменты ярости, смертельной опасности или черной тоски. Эти старые рубцы внутри меня упрямо отказывались заживать. Но сейчас эта единственная встреча стала тем самым чудодейственным бальзамом, способным стянуть края хотя бы одной, пусть не самой страшной, но все еще кровоточащей раны.

Звонкий, озорной девичий крик разорвал гулкое эхо дворцового двора:

— Батюшка! По каменным ступеням лихо, как могут только здоровые люди, взлетела Наташа. Она буквально обрушилась на меня, повиснув на шее в вихре шелка и кружев. А ведь в иной реальности девчонка умерла… Значит точно еще одно благое дело в зачет мне.

Господи, как же она красива! Какие пронзительные, темные глаза, в которых уже сейчас искрилась лукавая женская хитреца, та самая первобытная магия обольщения, против которой бессильны империи, управляемые мужчинами.

Наташка подрастет и затмит весь двор своим изяществом, своей бьющей через край, торжествующей женственностью. Дай Бог ей здоровья, но я был уверен: она станет абсолютной иконой стиля