Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Господи, до чего же это черство, до чего тошнотно и горько — постоянно подозревать даже самых близких, самых талантливых людей в скрытых замыслах. Но с другой стороны, история, залитая кровью, безжалостно учит: именно те, кто стоит ближе всего, наносят самый верный удар. Ведь и Цезарь до последнего вздоха не ждал кинжала от своего любимца Брута. Трагедия абсолютной власти в том, что она выжигает доверие дотла.

— В последнее время, ваше императорское величество… — Кантемир шагнул ближе, встав вплотную ко мне у раскаленного мангала. Ночная тьма скрывала нас от пляшущих поодаль детей, и Антиох заговорил едва слышным, сухим шепотом: — Царевич наш юный все больше начинает заглядываться на девиц. Кровь играет. Это стало изрядно мешать нашим занятиям и наукам. И я хотел просить вашего негласного дозволения на то, чтобы…

Он осекся, не решаясь произнести это вслух. В тишине было слышно лишь, как шипит мясной сок, капая на раскаленные угли. Вверх взметнулся сноп рыжих искр, на миг осветив побледневшее лицо наставника.

— Дозволяю, — глухо, как сквозь толщу воды, ответил я, не отрывая взгляда от тлеющего жара. — Но с условием: чтобы ни одна девица не была принуждена или обижена. И чтобы это естественное познание не превратилось в грязную, загульную жизнь. А то только дай волю — вмиг распробуют и оскотинятся.

Наверное, я не самый правильный дед. По меркам моего прошлого века — так и вовсе преступник, толкающий подростка в постель. Но, с другой стороны, невозможно оставаться чистеньким и правильным во всем, когда ты тащишь на своем горбу такую кровавую и тяжелую махину, как Российская империя. Да, этому мальчишке, который только-только начал формироваться как мужчина, объективно рано вступать в половую связь.

Но я знал и другое. Страшное, продиктованное послезнанием. Взрослое, твердое мужское мышление не придет к тому, кто изнывает от нереализованной страсти, кому запретный плод застит разум. Природу не переломить через колено.

В той, иной реальности этот же самый парнишка сперва воспитывался в удушающей строгости, под давлением туповатых церковников и надменного Меншикова. Хотя последний вероятно хотел все же сделать из Пети императора. Вот только поздно было и методы не те и Остерман, бывший учителем в той реальности, интриговал… много факторов.

А когда Петр Второй дорвался до абсолютной власти, им стала руководить не государственная мудрость, а дикая, вырвавшаяся из клетки похоть. Желание наверстать упущенное, охота, пьянство и блуд. Он сделал ровным счетом то, что ему так жестоко запрещали в период созревания — и сгорел в этом угаре, не оставив наследника.

Я не допущу этого. Пусть тяжелая, обитая железом дверь к большому дворцу пороков и соблазнов будет приоткрыта сейчас, под моим контролем. А правильные, верные люди рядом с наследником вовремя подскажут, где заканчивается мужская утеха и начинается погибель.

Я повернулся к Кантемиру. Голос мой лязгнул металлом:

— И вбей ему в голову намертво: государь не имеет права руководствоваться похотью. Никакая женщина — если только это не законная жена, наделенная властью от самого императора — не смеет даже пытаться влиять на державные дела. Как, впрочем, и любой фаворит. Постель отдельно, Сенат — отдельно.

Кантемир коротко, понимающе кивнул.

— Девицу отберите сами, — процедил я, чувствуя, как внутри разливается горькая желчь от собственной циничности. — Проверьте лекарями так тщательно, чтобы, не дай Бог, никакой дурной болезни не принесла. А еще… чтобы всё было оговорено заранее. За поместье, за щедрое жалованье ее семье, за что угодно. Чтобы она сама шла на это с радостью. Не хочу я больше ломать чужие судьбы и плодить обиженных, особенно в таких… небогоугодных делах.

Я не стал говорить напрямую, но был уверен: умница Антиох Дмитриевич додумает сам и поймет мой скрытый мотив. Мальчишке нужна была спокойная, безопасная, не слишком эмоциональная связь с опытной женщиной, которая снимет напряжение, но не завладеет его неокрепшей душой.

Был и еще один, грязный политический резон. При дворах Европы и в московских палатах уже начинали ползти липкие шепотки. Если подрастающий наследник не проявляет интереса к женскому полу, мгновенно рождаются слухи о его мужском бессилии или, того хуже, о содомском грехе. Отмыться от такой грязи династии будет крайне сложно. Империи нужен был здоровый, полноценный будущий монарх. И ради этого я готов был взять на душу еще один грех.

Да там, в душе, по всей видимости такая толчея грехов, что может и не вместиться.

Глава 6

Москва

25 августа 1726 года

Непривычно было на месте красивого и идеально вписывающегося в архитектуру Красной площади и Кремля здания Государственного исторического музея увидеть нечто другое. Причем если быть откровенным — достаточно несуразное. Строение вмещало в себя попытки создать нечто в духе петровского барокко, но одновременно здесь работали явно русские мастера, которые так и норовили сделать всё на свой лад, не выдерживая в целом архитектурного стиля. Крыша с её причудливыми изломами спорила с колоннами, а окна разного размера смотрелись как будто их прорубали наспех, без общего плана.

И так ведь во всем… Но теперь, после того, как я утвердил Генеральный план строительства, рассчитываю, что будет все иначе. Но то, что нужно тщательно следить за расходованию средств, как и перестройки Первопрестольной — факт.

Я прищурился, разглядывая это архитектурное недоразумение. Где-то вдали звонили колокола — глухо, протяжно, словно сама Москва стонала под тяжестью перемен.

Несколько подумав, я решил: как только будут возведены полноценные здания Московского университета, этот бывший Аптекарский приказ нужно будет ломать и на его месте строить что-то другое. Не обязательно то самое здание исторического музея — культурных объектов хватит и других. Подумаю позже. Сейчас не время для сентиментальности.

А пока, в храме Василия Блаженного, да и вокруг него, так как не всем удалось оказаться внутри, у Спасской башни, проходил молебен. Казалось, что вся Москва нынче в храмах, или рядом с ними.

Открытие университета, конечно, не состоялось так, как в реальности — 25 января, в День святой Татьяны, покровительницы всех студентов. Надо будет что-то придумать, чтобы студенты вдруг не оказались без своего праздника. Можно устроить день студента и по другому поводу. Да ещё и возвести его в ранг государственных праздников, чтобы точно и навсегда укрепился в системе праздников России. Пусть молодежь знает — империя о них помнит.

А пока патриарх всея Руси Феофан проводил службу. Его голос, старческий и дрожащий, тем не менее разносился по площади с удивительной силой. Он освящал не только сам факт основания университета, но и благословлял идущих этой дорогой — на поприще Просвещения. Я наблюдал за