Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Вокруг стояли мои приближенные, мелкое дворянство в поношенных кафтанах по большей части молились за пределами храма, купцы с лоснящимися от сала бородами были там же. Красная площадь была полна людей. Лица у всех были напряжённые, настороженные. Новшества пугали их больше, чем татарское нашествие. Я видел это по скошенным взглядам, по тому, как они переминались с ноги на ногу, как крестились — часто, нервно, словно отгоняя бесов. Москва все еще была ретроградной, но пройдет немного времени, пара десятилетий, и она станет передовой, второй столицей России.

Рядом была разбита ещё и походная протестантская церковь — вернее, кирха. Ну или просто молельный дом. В Московском университете, который, как я уже предполагал, будет больше развивать самобытную русскую науку, всё же больше было представителей православного вероисповедания. Это в Петербурге католиков большинство. А здесь как раз таки русским духом пахнет. Дегтем, квасом, ладаном и страхом перед неизвестностью. Но среди профессоров будут и немцы, частью шведы.

Ну а почему было немного не «ограбить» Упсалу на кадры? Сейчас Швеция по сути вассальное государство. Путь учат наших, но тому, что я скажу учат. А то как бы рассадник оппозиции не получился из университетов.

Подобное, когда в Москве профессорский состав по большей части формировался из православных, делалось не намеренно. Однако раз уж так вышло, то можно видеть определённую пользу от того, что два университета, создаваемых прямо сейчас, будут конкурировать друг с другом.

А потом, когда ещё появится Южный университет, в Киеве, — но только лишь после того, когда я решу, что Малороссия достаточно лояльна для того, чтобы там ещё и просвещать в должном духе молодёжь — то появится ещё и третий конкурент. Киевский университет станет русским, ещё каким…

Конкуренция — двигатель прогресса. Пусть Москва и Петербург соревнуются. Пусть профессора грызутся за лучших студентов. Пусть кипит жизнь, а не стоит болотом, как при прежних государях. Ну а Тайная канцелярия будет следить, чтобы это противостояние не выходило за разрешенные мной рамки.

Я отрабатывал свою роль. Нужно было где-то улыбнуться — я улыбался, чувствуя, как леденеют скулы. Если, конечно, нужно было состроить одухотворённое лицо и при этом истово креститься, повторяя молитвы — конечно же, я это делал. Слова сами ложились на губы, выученные с детства, вбитые розгами и страхом Божьим. «Отче наш, иже еси на небесех…» Пустые слова? Может быть, но только лишь потому, что я словно бы отбывал наказание, а не искренне молился. Однако, так нужно, быть сдесь. Народ должен видеть благочестивого государя, а не вольнодумца.

И уже сам факт, что львиная доля праздника по открытию университета состояла из каких-то религиозных ритуалов, говорила о многом. Явно же в Петербурге будет несколько иначе. Там — Европа, просвещённость, рационализм. Здесь — старая Русь, с её суевериями, с её медленным, тягучим временем. Предстояло еще посмотреть, чья линия возмет верх, от того и действовать далее.

Немало преподавателей в Московском университете будут из Славяно-греко-латинской академии, часть — из Киево-Могилянской академии. А там богословские вопросы изучались более пристально, чем натуральная философия или та же математика. Схоласты, начётчики… Но что поделать — других кадров попросту нет. И немцами полностью закрыть вопрос попросту нельзя.

Но ничего. Программы я утверждаю исключительно сам. Не поленюсь, уделю должное время для того, чтобы разработать такие программы, чтобы не плодить священников во множестве, а готовить людей хоть и пропитанных духом Православия, но достаточно просвещённых, чтобы не закрываться божественным происхождением того или иного явления, не останавливаться в своих научных поисках, а идти исключительно вперёд. А то легко: все от Бога и не все познаваемо. Нет, так не пойдет.

Да, рывок в науке Россия в ближайшее время совершит такой, что только диву даваться. Я уже присматривался и начал распределять все научные изыскания, которые мне в голову вбивали ещё в школе. Формулы, законы физики, химические реакции — всё то, что там, в будущем, казалось скучной зубрёжкой, здесь превращалось в откровение. В оружие. В силу, способную перевернуть мир.

И сейчас это является таким откровением, которое осмыслить тяжело даже мне — человеку с куда как более широким кругозором из мира будущего, чем кому-то вообще здесь присутствующему в этом времени.

Порой я ловлю себя на мысли: а не слишком ли быстро я толкаю Россию вперёд? Не сломаю ли хребет этой стране, заставляя её бежать, когда она привыкла ползти?

Но останавливаться нельзя. За спиной — враги, впереди — пропасть. Остаётся только прыгать и надеяться, что крылья вырастут по дороге. Империя только ведь набирала инерцию движения. Если она остановится, придется очень сложно в будущем. И есть такие вопросы, не решить которые сегодня — это забыть о них в будущем. Царьград, земли по реке Амур, много чего. И наука тут в помощь, в том числе, как мягкая сила, формирующая отношение в России в целом, как к просвещенной и передовой стране.

Мы вышли из храма, направляясь на набережную Москва-реки. Толпа гудела, как потревоженный улей. Легкий порыв ветра напряг… А что, если не все удастся сегодня? Сильный ветер нам не нужен. Еще унесет куда. А что именно унесет…

Вот сейчас начинались другие празднования, которые более всего подходили под такое масштабное мероприятие, как открытие университета. Это в какой-то степени показатель нашей науки. Не молебны и не крестные ходы, а то, что может изменить саму суть человеческого существования. Мы показывали, что уже делаем открытия, что наша наука не рождается, она существует, а университет — это укрепление уже имеющегося, а создание с нуля.

— Ух, Матерь Божья! — это самое безобидное, что звучало даже вокруг меня, где были собраны люди от науки или придворные. И уж им-то следовало культурно выражаться.

А чаще всего слова были совсем другими. Я бы даже сказал — полная противоположность принятому в приличном обществе лексикону. Мат лился рекой, и даже князья, высшие чиновники не стеснялись в выражениях. Правда, не стоит забывать, что это общество было очень сильно извращено петровскими ассамблеями, которые только сейчас становились более приличными — но лишь немногим, потому как людей перестроить сразу нельзя. А закручивать узлы и вновь все менять я посчитал ненужным.

Да и весело на таких мероприятиях. Всегда можно узнать много нового, когда говоришь с пьяным. Я не пью. Мол, здоровье не позволяет. Впрочем, отчего же «мол»? Оно и не позволяет. А другие? Я решил, что пусть. Тем более, что таких непотребств, что были ранее, все равно не случается на ассамблеях.

Кто-то