Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

— скорее отложил, посчитав менее важным. Ещё в начале своего появления в этом времени, когда я занял тело умирающего Петра Великого, самогонный аппарат был изготовлен. Причём довольно неплохой — медный, с правильными пропорциями змеевика, с термометром, который пришлось специально заказывать у стеклодувов.

И небольшое количество и водки, и того, что можно было бы назвать виски, — но я надеялся, что в мире приживётся название «самогон», — всё это в небольших количествах производилось. Так, для своих. Для того чтобы в ресторане в Санкт-Петербурге — в единственном в своём роде во всей Российской империи, да и в принципе в мире тоже, — были подобные напитки. Ликёры делали из них, коктейли, настойки. Производственную карту для алкоголя в ресторане я сам создавал, вспоминая по крохам то, что пробовал в прошлой жизни, и сокрушаясь, что непрофессионал в этом деле.

Помню, как сидел за столом с пером в руке, пытаясь воссоздать рецепт мохито. Мохито, чёрт возьми, в XVIII веке! Ром был, привозили голландцы, но его заменить не проблема, мята была, лайм — проблема, но можно заменить лимоном. А сахар… сахар стоил как крыло самолёта в будущем, но для ресторана я не жалел. Хотя с сахаром чуть лучше стало в последнее время, пробуем же производить.

Что меня останавливало тогда? Что останавливает сейчас? Наверное, тот факт, что я не хотел, чтобы Россия спаивалась ещё больше. Не хотел быть тем, кто откроет шлюзы и затопит страну алкоголем.

Но ведь она и без меня это сделает. Пьют уже сейчас — пьют страшно, пьют много, пьют всё, что горит. Сивуху, брагу, медовуху сомнительного качества. Травятся, слепнут, умирают. К слову сказать, даже иностранцы к нам едут в том числе потому, что здесь нет запрета на развлечения — по крайней мере в немецких слободах, сейчас появляющихся во всех городах, скорее в пригородах крупных русских населённых пунктов.

Там можно пить, гулять, веселиться без оглядки на церковные запреты и боярскую чопорность. Там жизнь кипит — грязная, пьяная, но живая.

Так может, лучше дать людям качественный продукт? Контролируемый, безопасный, приносящий доход казне? Или это просто моё оправдание собственной жадности и циничного расчёта?

Я поймал себя на этой мысли и мысленно усмехнулся. Философствовать некогда. Дела надо делать.

Я вернулся к докладу. Говорил о программах, о профессорах, о том, какие науки будут преподаваться. Голос мой звучал ровно, спокойно, уверенно. Впрочем, не доклад это был. Скорее, все же говорил, что сделано, и что я хочу, чтобы было совершено в ближайшее время.

А в голове уже крутились новые планы. Планы, которым суждено изменить Россию. Если, конечно, я не облажаюсь.

— Абрам Петрович, — обратился я к чернокожему русскому, моему крестнику и одному из самых образованных людей России. Он поднял голову, и я встретил его внимательный, цепкий взгляд. — Докладывай теперь ты про все эти опыты, которые с едой были сделаны, и все те изобретения, что уже стали внедрять в… пищевой отрасли, если уж говорить новыми словами.

Многие из присутствующих, особенно Нартов и Ломоносов, выглядевшие сейчас словно старший и младший брат — один уже с сединой в бороде, другой молодой, но с таким же упрямым взглядом, — переглянулись друг с другом. По их лицам читалось недоумение. Да, знаю, все ожидали, что прямо сейчас начнётся очередной виток разговоров про новое оружие, про пушки, про ружья, про то, что нужно что-то создавать дополнительно для армии.

Война — она всегда в приоритете. Всегда требует внимания, ресурсов, денег. И я понимал их логику: враги у границ, Турция на юге, Швеция ещё не забыла Полтаву, Европа только и ждёт момента, чтобы разорвать Россию на части.

Однако техническое задание Нартову было дано. И он, я надеялся, словно Берия, который ничего не понимал в ядерном оружии, но являлся одним из создателей советской атомной бомбы, сможет сориентировать многих людей, сплотить их, направить. И тогда у нас получится унитарный патрон уже в ближайшее время.

Но как раз-таки об унитарном патроне сейчас не будет произнесено ни слова. Молчание. Полная секретность. Это то изобретение, которое, если нам удастся создать капсюль, позволит опередить своё время не просто на столетие — на эпохи.

Представьте: пока весь мир заряжает ружья с дула, отмеряя порох, забивая пыж, утрамбовывая пулю, — наши солдаты просто вставляют патрон и стреляют. Раз. Два. Три. Скорострельность возрастает в разы. Надёжность — тоже. Не боимся сырости, дождя, тумана.

Это революция. И революцию надо держать в тайне до последнего момента.

Я окинул взглядом зал. Все смотрели на Абрама Петровича, ожидая, что он скажет. А он медленно поднялся, разложил перед собой бумаги, прочистил горло.

И начал говорить о еде. О консервации. О способах хранения мяса и овощей. О том, как можно прокормить армию в походе, не теряя половину обоза от гнили и порчи.

Скучно? Для многих — да. Но для меня это была музыка. Потому что армия, которая не голодает, — это армия, которая побеждает.

А оружие… оружие подождёт. Совсем немного.

От автора:

Попал на шлюп «Камчатка» перед кругосветным плаванием в 1817-ом. Я — подлекарь. Впереди долгий путь, а старший лекарь уже пишет рапорт о моём списании.

Читать здесь: https://author.today/reader/631258

Глава 8

Москва.

25 августа 1726 года.

Абрам Петрович Ганнибал заканчивал свой доклад о консервации мяса в соли и уксусе, о способах сушки рыбы, которые позволяют сохранить её на месяцы. Вопрос был и о пастеризации. Им и заканчивал Ганнибал.

— Варное, — так назвали способ. — Показало, что после варки продукты сохраняются больше. Молоко на…

Он говорил размеренно, методично, как хороший инженер — без лишних слов, только факты. Цифры. Результаты опытов. Я внутренне сиял. Это большой шаг вперед. Пока даже я не могу оценить, насколько. Упаковок нет, товарного производства, централизованного, тоже. Но мы придумаем, как действовать. Как минимум, можно ведь делать поставки молока в армию, или на флот даже, когда проходят выходы кораблей ненадолго, на пару дней. Тоже самое ведь и с мясом.

— А как насчет запайки? — спросил я. — Тут какие сложности? И какие решения?

Ганнибал деловито кивнул, как ждал этого вопроса. Запайка — это консервация. Я говорил о тушенке в частности, но в целом о консервации всего, например и птицы и рыбы.

— Варим в меди, запаянной оловом, — сообщил Абрам Петрович и даже поморщился, вжал голову в плечи, словно ожидая удара от меня.

И ударил бы, был бы он ближе.

— Ты сам понимаешь, что эта тушенка обходится очень дорого. Только к столам купцов богатых ее и подавай. А мне нужно армию и флот кормить, иметь запас в местах, где голод может