Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Он говорил с уверенностью человека, который всю жизнь верил в справедливость начальства. Наивная, почти детская вера старого солдата. Или нет? Хитрость?

Сержант Иван Кузьмич Блудов был из тех, кто безоговорочно поддержал своего командира Дмитрия Леонтьевича. Когда тот, поняв, что происходит, и какова истинная политика Шпанберга, стал не просто критиковать его действия, а даже ездить на места — на те погосты, которые были расставлены теперь почти по всему острову. И уже своей волей, властью лейтенанта, отдавать новые приказы, вводя в полное сомнение все подразделения русских оккупационных сил, что размещались в этих погостах и небольших острожках.

Маленькие остроги, состоящие внутри из нескольких хижин, а снаружи окружённые лишь частоколом, росли по всему острову как грибы после хорошего дождя. Шпанберг именно таким образом рассчитывал на то, что остров Ситка будет полностью подчинён русскому командованию в самое ближайшее время. Железной рукой. Огнём и мечом, если понадобится.

Овцын остановился, обернулся к сержанту. Лицо его было бледным, осунувшимся — за месяц заточения он заметно похудел.

— Кузьмич, ты бы на моём месте успокоился? Пошёл бы на соглашение с этим изувером? — спросил он, и в голосе его прозвучала такая горечь, что сержант невольно опустил глаза.

За месяц пребывания в одной, можно сказать, тюремной камере Дмитрий Леонтьевич и Иван Кузьмич, можно сказать, что даже породнились. По крайней мере, испытывали друг к другу искреннее уважение — несмотря ни на какие сословные предрассудки. Офицер и сержант. Дворянин и солдатский сын. Здесь, в четырёх стенах, эти различия стёрлись.

Блудов поднял на лейтенанта усталые, но всё ещё твёрдые глаза:

— Я уже не молод, господин лейтенант. Но скажу вам так: за своё всегда нужно бороться. Иначе ты не получишь ничего, а будешь лишь смотреть на то, как всё то, чего ты хотел, досталось другим — шальным и решительным. — Он помолчал, потом добавил тише: — Я полжизни прослужил. Ждал вольную. Ждал землю. А теперь вот сижу здесь, в этой конуре, за то, что пошёл за честным человеком. И не жалею, ваше благородие. Не жалею ни капли.

Дмитрий Леонтьевич подошёл к единственной лавке у стены и медленно присел на неё. Доски прогнулись под его весом. Вид у него был крайне задумчивый — брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию. Пальцы сплелись в замок, побелели костяшки.

Не нужно было даже досконально знать характер лейтенанта Овцына, чтобы понять: он на что-то решается.

Снаружи послышались шаги. Охрана менялась. Грубые голоса, смех. Потом снова тишина — только шум прибоя да крики каких-то экзотических птиц.

Овцын поднял голову. В глазах его вспыхнуло что-то твёрдое, решительное.

— Кузьмич, — проговорил он тихо, но отчётливо. — Готовься. Сегодня ночью мы отсюда уходим.

— Против своих же?

— Сегодня уходим! — жестко сказал Овцын.

От автора: Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным — уйдёшь здоровым.

https://author.today/reader/633019

Глава 9

Остров Куава гавайский архипелаг

1 сентября 1726 года

— Нет, ваше благородие, даже не вздумайте! — Сержант Блудов резко поднялся с места, пальмовые листья зашуршали под ним. — Выйдете против Шпанберга в открытую — и уже не отмыться будет. Разве вы не понимаете?

Сержант разгадал причину задумчивости своего командира. Или, вернее, бывшего командира — так как Шпанбергу удалось отстранить Овцына от всех дел. А когда Дмитрий Леонтьевич посмел — в небольшом, но всё же офицерском собрании, состоящем, правда, всего из пяти человек, два из которых были он сам и Шпанберг, — вызвать прибывшее начальство на дуэль, Мартын Петрович решил «остудить» молодого, излишне пылкого и, по его мнению, абсолютно неразумного и слишком мягкого по отношению к туземцам Дмитрия Леонтьевича Овцына.

Вот только это «остужение», ну или «воспитание» затянулось — и по времени, и по сути.

За месяц заточения стало ясно: Шпанберг не собирается выпускать своего противника. По крайней мере, не раньше, чем укрепит собственную власть на островах настолько, что никакие протесты уже не будут иметь значения. А там, глядишь, и в Охотске, и в Санкт-Петербурге разберутся, кто прав, кто виноват. Победителей не судят.

Мартын Петрович был полной противоположностью Дмитрия Леонтьевича. Если последний выстраивал отношения со своими подчинёнными — да и с туземцами — на основе какого-то взаимопонимания, видел в людях людей, то Мартын Петрович был жёстким, а порой и откровенно жестоким. Для него существовало только две категории: повинующиеся и бунтующие. Первых он терпел. Вторых — ломал.

Датчанин на русской службе, Шпанберг был втиснут в Первую Камчатскую экспедицию — уже сейчас называемую Американской — в самый последний момент формирования списков. Причём вписан с нарушением многих правил и установлений.

Ниже стояли подпись и печать генерал-адмирала Крюйса. Правда, не было росписи и печати самого государя — но та появилась позже. К генерал-адмиралу государь за объяснениями по поводу списков не обращался — видимо, счёл их достаточно убедительными. Или просто положился на опытность старого, но, как оказалось, весьма деятельного и в свои годы всё ещё энергичного высшего флотского офицера.

От Мартына Петровича избавлялись. Избавлялись за его крайне жёсткий характер, за методы, которые даже в суровом флоте считались чрезмерными. Если для других капитанов кораблей телесные наказания стали после реформирования скорее исключением, чем правилом, то для Шпанберга — обыденностью. Килевание — когда провинившегося матроса протаскивают по верёвке под килем корабля, и часто эта «воспитательная мера» приводит к смерти несчастного — было уже под запретом. Но Шпанберг проводил его изрядно даже после того, как его официально запретили. Матросы боялись его как огня.

Возможность скандала в Кронштадте замяли. Тем более что в экспедицию на Камчатку не так чтобы горели желанием ехать хоть сколько-нибудь разумные флотские офицеры — даже с учётом того, что участие в подобной экспедиции сразу же повышало на один ранг чин офицера. Край света, дикие племена, холод, неизвестность. Находились смельчаки — но их было мало.

Так что Мартын Петрович развернулся на новом месте вновь во всю ширь. Видимо, даже Беринг с ними не справился и отправил Шпанберга куда подальше. Как считалось — вообще на самый край света, на только что открытые Гавайские острова. И зажил Мартын Петрович так, словно не государь российский стоял над ним, а он сам себе государь.

Внезапно — да так, что старый сержант даже охнул — глаза Дмитрия Леонтьевича Овцына сверкнули. Блеснули холодным, решительным огнём. Он решился. Этот человек, который и в другой реальности был склонен к различного рода авантюрным поступкам, а если уж влюблялся — то обязательно в какую-нибудь проблемную девушку,