Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Организуй эти обеды. И ещё — напиши брошюру. Простым языком, чтобы даже неграмотный, если ему прочтут, понял. Что такое картофель, откуда он, почему его едят, как его готовить. Рецепты, советы, всё что нужно. Печатай большим тиражом, раздавай бесплатно. Пусть люди знают.

— Слушаюсь, Ваше Величество. А ваш трактат? — Скорняков записывал, не поднимая головы. —

— И его размножить. И ещё, — добавил я, глядя на патриарха. — Владыко, давай через церковь еще действовать. Ты найди толкового батюшку, который не мракобес. Пусть напишет проповедь о том, что Бог дал человеку землю и её плоды, и что отказываться от дара Божьего — грех. Пусть эту проповедь прочтут во всех церквях. И чтобы я не слышал больше про «чёртово яблоко». Ясно?

— Будет, государь. Сделаем. Сам кортофелю ем. Толченым он, да с солью, да с толченым сушеным грибом… — Феофан закатил глаза, но быстро понял, что это чуть ли не пропаганда чревоугодия. — Скромно, немного, но снедаю.

— Так в монастырях распорядись о нем, владыко! — ухватился за идею я. — Будут монахи и отцы святые есть его, иным не страшно станет. И пусть каждый архимандрит и настоятель знает, как выращивать и хранить сей овощ. Большое дело сделаешь, владыко.

Феофан замялся, но согласился. Тот самый случай, когда нужно быть умеренным в словах и своих инициативах.

Скорняков тем временем перевернул страницу.

— Далее. Сахарное производство. Мы начали эксперименты с выращиванием сахарной свёклы в чернозёмных губерниях. Первые результаты обнадёживают. Если всё пойдёт хорошо, через три-четыре года мы сможем отказаться от импорта тростникового сахара из колоний и производить свой, российский. Пока лучший продукт — это рогоза и камыш.

Сахарная свёкла. Ещё одно чудо, которое изменит экономику. Сахар перестанет быть роскошью, доступной только богатым. Станет обычным продуктом. Это и кондитерская промышленность, и консервирование, и просто улучшение качества жизни людей.

— Отлично, но сахар из рогоза мне не понравился. Нужна свекла, — сказал я. — Продолжай. Выделяй земли под посевы. Строй заводы. Обучай мастеров. И, Пётр Иванович, помни: сахар — это стратегический продукт.

— Помню, Ваше Величество.

Я откинулся на спинку кресла, окидывая взглядом всех присутствующих. Лица уже не были такими скучающими. Некоторые даже оживились. Остерман что-то быстро писал. Ломоносов смотрел на меня с плохо скрываемым восхищением. Да он слишком эмоциональный. Глаза горят, знаю, что поглощает книги и знания легко, как дышит. Не думаю, что в Европу его нужно отправлять, тем более, еще и секретоносителя. Сами выучим.

Нартов кивал, словно одобряя каждое моё слово.

— Господа, — сказал я, и в зале воцарилась тишина, — мы живём в переломное время. Время, когда Россия может либо стать великой державой, либо остаться задворками Европы. И решать это будем мы. Здесь. Сейчас. Не только оружием и армией, но и тем, что мы едим, как мы живём, как мы работаем. Каждая мелочь важна. Каждое изобретение — это шаг вперёд. И я не позволю нам остановиться.

Пауза.

— Пётр Иванович, продолжай доклад.

Скорняков кивнул и перевернул ещё одну страницу.

— Ещё один вопрос, Ваше Величество. Водка.

Я усмехнулся. Вот мы и добрались до главного. Только же думал о ней, о родимой. Правда мы с ней не виделись уже очень давно, в этом времени еще и ни разу. И не будем встречаться. Но у меня вопросы здоровья в преоритете, чтобы прожить чуть больше. Так что придется смириться с разлукой.

Два дня еще совещаний. Потом поездки по предприятиям. Особо меня интересовали две фабрики: одна — мебельная. Ну как можно было допустить, что комоды и трюмо привозили из Голландии и Франции. У нас что, дерева нет? Ну пусть не из красного, или какого другого диковинного. Но из дуба можно же, ясеня, бука.

Я сам рисовал стулья, столы, кресла. Вспоминал увиденное в кино, в Петергофе в будущем, других дворцах. Так что хватает у нас теперь эскизов и диванов и стенок, много чего.

Ну и вторая фабрика — рессорная, которую я надеялся переделать, скорее путем постепенной, но неминуемой, эволюции в каретную. Рессор нет в мире ни у кого. Факт. У нас есть, только появляются. И кареты английские, французские, — все они переоборудуются рессорами, утепляются, улучшается шумоизоляция.

Так что Россия на встала на путь промышленного переворота. Пока еще с этого пути ее свалить можно, но еще лет пять, десять… И даже моя смерть никак не остановит движение вперед. А ведь это еще мы не говорили про текстиль…

* * *

Остров Куава гавайский архипелаг

1 сентября 1726 года

Дмитрий Леонтьевич Овцын ходил из угла в угол. В этой небольшой избе достаточно было сделать три-четыре шага по диагонали, чтобы пересечь её от стены до стены. Половицы скрипели под сапогами — монотонно, тоскливо, как скрип корабельных переборок в штиль. Но сидеть на месте он уже никак не мог.

Нужно было делать хоть какие-то физические упражнения, не оставаться лежать на прелых листьях пальмовых деревьев, которыми была устлана его постель. Солома бы лучше была — по крайней мере пахла бы родиной. А эти проклятые листья источали приторно-сладкий запах гниения, от которого к горлу подступала тошнота.

Впрочем, больше всего его изматывала не физическая боль, не затёкшиеся от безделья конечности. Самым главным, что не давало покоя лейтенанту, было чувство безысходности, унижения, всё ещё неиссякаемого желания что-то изменить — но при этом не иметь никаких возможностей для этого. Словно загнанный в угол зверь, он мерил шагами своё жалкое пространство, сжимая и разжимая кулаки.

Больше месяца заточения. Тридцать четыре дня — как с издёвкой повторял новый хозяин острова и временный управляющий всей Гавайской губернией. Тридцать четыре дня «воспитания» неуёмного офицера, «забывшего», что он служит Его Императорскому Величеству во флоте Российской империи.

Подобного рода воспитательный процесс был начат человеком, который сейчас наводил новые порядки на острове — такие, с которыми лейтенант Овцын смириться никак не мог. Даже если бы это стоило ему жизни. Человеком, который напрямую помешал свадьбе Дмитрия Леонтьевича Овцына.

Мартын Петрович Шпанберг. Относительно молодой, но уже наделённый здесь, на островах, почти безграничной властью. Будучи товарищем — то есть заместителем — самого Витуса Беринга, он наводил собственные порядки. Жёсткие. Беспощадные. И совершенно недопустимые с точки зрения человеческой совести.

На острове развернулась настоящая война. Русские против русских не воевали, но новые подданные, давшие присягу русскому императору, действительно, воевали против других подданных императора. Туземцы против пришлых.

— Ваше благородие, да не кручиньтесь вы так! — тихо проговорил из своего угла сержант Блудов, сидевший на охапке тех же пальмовых листьев. — Удалось же вам передать в Охотск письмо обо всём, о том,