Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

должно быть принято решение по поводу того, что делать с подобной ситуацией и как можно квалифицировать действия Мартына Петровича Шпанберга. Потом обратно нужно отправлять корабль с приказами. А в октябре заканчивается навигация в Охотске — порт замерзает. Запросто можно не успеть. И тогда ответа придётся ждать до весны. До апреля. Ещё полгода.

Полгода Шпанберг будет полновластным хозяином острова. Нет. Ждать нельзя.

Овцын повернулся к сержанту. Взгляд его был жёстким, решительным.

— Ты со мной? — спросил он в лоб, без обиняков.

Блудов медленно поднялся. Выпрямился, насколько позволяли старые кости. Усмехнулся — горько, устало, но без тени сомнения.

— Куда же я от вас, ваше благородие? — сказал он и демонстративно погладил левый бок, где под рубахой скрывались тёмные, почти чёрные синяки.

Овцына миновала ещё одна чаша унижения — его самого не били батогами. Но вот тех людей, которые стояли за него, били с особым вниманием. С особым усердием. Словно хотели через их боль достучаться до него, сломить его волю.

И это ещё больше не просто злило — это пробуждало внутреннего зверя, который до поры таился где-то в глубине души и сознания Дмитрия Леонтьевича. Холодного, беспощадного зверя, готового рвать глотки обидчикам.

Одного его солдата так забили до смерти. Ефрейтора Петра Сидорова. Двадцати трёх лет. Из крестьян Тверской губернии. Грамотного, толкового парня. Овцын сам его в унтер-офицеры прочил. Избили за то, что тот отказался плевать. Ну и не выдержал экзекуции, как другие.

Шпанберг устроил показательную «проверку лояльности» среди солдат Овцына. Собрал их всех на плацу, бросил на землю какую-то грязную тряпку и велел плюнуть. Якобы это портрет «предателя Овцына». Не портрет, конечно, ибо художников тут не было. Но имя написано Большинство плюнули — не разобравшись, испугавшись, а то и вовсе не умели читать. Но Сидоров подошёл ближе, всмотрелся — и отказался. И его забили насмерть. При всех. Чтобы другим неповадно было умничать.

И даже то, что Шпанберг за этот месяц ещё двоих солдат забил до смерти — из тех, которые были в роте его самого, — нисколько не оправдывало случившегося в понимании Дмитрия Леонтьевича. Трое мёртвых. Трое верных Престолу и Отечеству людей. Трое, кто поверил ему, пошёл за ним — и умер за это.

Их кровь лежала на совести Шпанберга. Но и на его, Овцына, тоже. Потому что он не смог их защитить.

Ну и любовь. Куда же без неё? Его Наденька, как он называл её по-русски, пытаясь научить русскому имени. Она убила одного из стражников. Овцын узнал об этом три дня назад.

Далеко не все солдаты прибывшей на остров роты оказались заодно со Шпанбергом. Кое-кто сочувствовал Овцыну. Кое-кто тихо, шёпотом, передавал новости. Так что кое-что доносилось и до ушей лейтенанта.

Надю, его гордую, непокорную почти что жену, попытались изнасиловать. Она убила одного. Ножом, который всегда носила за поясом, подарком Овцына. Быстро, бесшумно, как убивает раненая пантера. Когда Овцын услышал об этом, он не испытал ужаса. Не испытал отвращения. Он испытал гордость. И ещё большую любовь.

Его женщина. Его воительница. Он сжал кулаки. Подошёл к стене. Выглянул в щель между досками. Снаружи стояли двое часовых. Сонные, скучающие. Один курил трубку. Второй ковырял в зубах щепкой.

— Сегодня ночью, — тихо произнёс Овцын, не оборачиваясь. — Когда смена поменяется. В третьем часу ночи. Охрана самая вялая — устали, хотят спать. Вот тогда и уйдём.

— Как? — так же тихо спросил сержант. — Дверь на засове. Окно узкое — не пролезть. А если шум поднимем — сбегутся.

Овцын обернулся. На лице его играла странная, почти хищная улыбка.

— А мы шума поднимать не будем, Кузьмич. Я уже всё придумал.

Зная взрывной характер своей невесты, Дмитрий Леонтьевич предполагал, что, возможно, вышло какое-то недопонимание. Что ей оказывали знаки внимания — может быть, слишком настойчивые, грубые. Может быть, делали непристойные предложения.

Но вряд ли всё же солдаты дисциплинированной роты покушались на девичью честь туземки, которая имеет столь серьёзный статус. Ссориться с которой просто отчаянно глупо. Всё же она королевских кровей — дочь вождя. А Колониальный устав предписывает, что все такие знатные люди являются по умолчанию дворянского происхождения, со всеми правами и привилегиями. Трогать её — всё равно что трогать русскую дворянку. Преступление. Суд. Каторга.

Овцын сжал кулаки. Представил, как те трое тащили её в лес. Как она сопротивлялась. Как хваталась за нож… Нет. Думать об этом сейчас нельзя. Сейчас нужно действовать. Он конечно же всё равно был на стороне своей любимой. Безоговорочно. Что бы ни случилось — она права. Они неправы. Всё просто.

— Недолго осталось до ночи. До вечери, — тихо произнёс он, глядя в окно, где небо уже начинало розоветь от заката. — Вот когда похлёбку нам принесут — тогда и будь готовым.

Сержант только кивнул. Лицо его было спокойным, даже безразличным. Старый солдат, повидавший многое. Драка, побег — обычное дело. Не первый раз.

Не прошло и двух часов, как дверь избы отворилась. Спокойно, вальяжно внутрь зашли двое. Один был мичманом — молодым, лет двадцати с небольшим, с пухлым добродушным лицом. Второй — рядовым морской пехоты, здоровенным детиной с квадратной челюстью. Он-то и нёс еду.

Причём в двух глубоких деревянных мисках была совершенно разная пища. Лейтенанту — густая похлёбка с мясом, свежий хлеб, варёная картошка, даже яблоко и мед. Сержанту — жидкая баланда, сухарь. Явно давали понять, что Овцын якобы не заключённый. Его кормили от пуза, чтобы задобрить, чтобы склонить к переговорам.

— На стол еду ставьте. Нынче противиться не буду, всё съем, — спокойно сказал Дмитрий Леонтьевич, указывая на небольшой столик — скорее приколоченную доску на стене.

— Вот то-то и верно, господин лейтенант! — с неподдельной, даже можно было бы сказать, чуть ли не детской радостью откликнулся мичман. Он поставил миски, выпрямился, улыбнулся широко. — А господин командующий уже спрашивал — разумелись ли вы, образумились? Я передам, что вы готовы говорить? Вот как прибудет, так и поведаю.

Мичману было лет девятнадцать. Из мелкопоместных дворян где-нибудь под Псковом. Получил чин по протекции дальнего родственника. Служил исправно, но без огонька. И вот тоже его крайне тяготила, заботила та ситуация, при которой он вынужден был быть сторожем у русского офицера — который, по слухам, на самом деле добился здесь многого.

Построил хороший, правильный острог. Даже можно сказать, что полноценную крепость. Наладил отношения с туземцами. И далеко не все в гарнизоне считали, что с местными можно обращаться как с рабами. Но приказ есть приказ. А уж Шпанберга не забалуешь — того, кто посмеет возражать, самого к