Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Нина быстро поняла задумку своего мужчины — её глаза сверкнули, и на лице появилось выражение восхищённого понимания. Военная хитрость, обман, который не стоил ни одной жизни, но мог принести победу без боя. Она подарила Дмитрию Леонтьевичу такую яркую и ослепительную улыбку, что он невольно зажмурился, словно взглянул на солнце в полдень. Это была улыбка не просто влюблённой женщины, а той, кто нашла в своём спутнике не только возлюбленного, но и достойного союзника, человека, чьим умом и знаниями можно воспользоваться, чтобы защитить свой народ.

— Ты хитрый, как дух моря, — прошептала она на своём языке, и в словах этих звучало восхищение. — Мы победим, не пролив крови. Это будет правильная победа, та, которую одобрит Лоно.

Она развернулась к своим воинам и начала отдавать распоряжения. Голос её звучал звонко, властно, и мужчины слушали, кивали, расходились группами. Дмитрий наблюдал, как они движутся — быстро, слаженно, бесшумно.

Охотники, следопыты, те, кто с детства учился читать лес, скрываться в тенях, появляться там, где их не ждут. Для них эта задача была проще, чем для любого обученного солдата, потому что солдат привык к открытому строю, к барабанному бою и развевающимся знамёнам. А эти люди умели воевать иначе — хитростью, терпением, неожиданностью.

Первая группа, человек двадцать, медленно прошла перед крепостной стеной, держа ружья наперевес. Они шли гордо, вызывающе, и Дмитрий видел, как из бойниц высовываются стволы мушкетов, как мечутся за частоколом тени защитников. Но выстрелов не последовало — может, боялись спровоцировать штурм, может, берегли порох, а может, просто растерялись.

Группа скрылась в чаще, и через несколько минут с другой стороны укрепления показалась ещё одна — чуть меньше, человек пятнадцать, но двигались они так же демонстративно, с шумом, колотя копьями по деревьям, издавая гортанные кличи. Потом скрылись и они, а появилась третья группа, и снова с иной стороны.

Расчет был не то, что местные аборигены для русского глаза были почти что все на одно лицо, особенно с расстояния. Так что одни и те же воины сделали три проходки, увеличивая в три раза настоящее число воинов. А еще и ружья на показ держали, пистолеты.

Овцын почти физически ощущал нарастающую панику за крепостной стеной. Сколько их там думали теперь? Сотни? Тысячи? Неведомая орда дикарей, вооружённых не только копьями, но и ружьями, умеющих стрелять залпами, как регулярные войска. Кошмар любого гарнизонного командира.

— Достаточно, — наконец сказал Дмитрий Нинуа, когда манёвр повторился в четвёртый раз. — Теперь уводи людей. Быстро, но без паники. На север, как договорились. И пусть оставят следы, много следов, чтобы казалось, будто прошла целая армия.

Воительница кивнула и подала условный знак — протяжный свист, похожий на крик какой-то птицы. Воины начали стекаться к ней, выходя из леса небольшими группами. Строя не было — зачем, когда идут своими тропами? — но в их движениях читалась дисциплина, подчинение единой воле.

Дмитрий шёл рядом с Ниной, и на душе было тревожно. Он выиграл время, избежал кровопролития, но это была лишь отсрочка. Рано или поздно Шпанберг вернётся, узнает о случившемся, и тогда…

Тогда придётся делать окончательный выбор. И Овцын всё ещё не знал, каким он будет.

Глава 11

Вена.

2 сентября 1726 года.

Карл Шестой пыхтел и кряхтел, надсадно, с хрипом, пытаясь выжать из себя последние силы. Жилы на шее вздулись, лицо покраснело, пот выступил на лбу крупными каплями. И словно бы чем громче он произносил различные междометия — в том числе и непристойные ругательства, которые никогда не позволил бы себе в присутствии придворных, — тем больше, как ему казалось в отчаянии, было у него шансов выполнить свой супружеский долг. Хотя бы в этот раз. Хотя бы сегодня.

Под ним, на мягких пуховых перинах, накрытых тяжёлым шёлковым покрывалом с вышитыми золотом имперскими орлами, лежала неподвижно, словно восковая кукла, уже не молодая — да что там, можно прямо сказать, что старая — женщина. Ей было всего сорок три года, но выглядела она значительно старше.

Десять беременностей, из которых лишь три закончились рождением живых детей, бесконечные выкидыши, мертворождённые младенцы, горе, разочарование, унижение — всё это измотало её настолько, что никакие косметические процедуры, никакие ухищрения придворных цирюльников и лекарей уже не могли спасти быстро увядающую красоту. Кожа потеряла упругость, под глазами залегли тёмные круги, волосы потускнели и начали редеть.

Но она была под ним, а он не хотел смотреть на ту, с кем таинство венчания, да и многое другое, связанное с политикой, даже с самим фактом существования державы, предписывало иметь близость. Мерзость… такое чувствовал император. Полное безразличие и смирение — это то, что чувствовала она.

Императрица Священной Римской империи Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская безразличными, потухшими глазами рассматривала расписной потолок их с императором спальни для супружеских встреч. Фрески изображали аллегорические сцены — торжество добродетели, плодородие земли, благословение небес. Ирония была почти невыносимой.

Но единственно, что ее смущало, так это тяжесть на ней, ну еще и капли пота, которые падали со лба ее супруга ей в глаза, мешая рассматривать фрески. Или это все же слезы? И то и другое.

Спали они уже давно раздельно — больше десяти лет, — и это помещение, холодное, несмотря на горящий в камине огонь и тепло за окном, было порой единственным местом, где она могла увидеть своего мужа хотя бы раз в неделю. А в последнее время — и того реже. Месяцами Карл не вызывал её. Придворные шептались. Послы доносили своим дворам. Династия австрийских Габсбургов угасала.

Впрочем, она уже и сама не стремилась к общению с супругом. Более того — порой ловила себя на мысли, что ей отвратительно, физически противно ложиться с ним в одну постель. Его запах — кислый, старческий, несмотря на обилие духов, — его тяжёлое дыхание, его неуклюжие, всё более бессильные попытки исполнить то, что от него требовалось, — всё это вызывало в ней лишь усталость и брезгливость.

Вот только с самого раннего детства, с тех пор как её, четырнадцатилетнюю девочку, выдали за тридцатидвухлетнего вдовца-императора, её убеждали — как сказали бы в далёком будущем, программировали, вбивали в сознание молотом и наковальней, — что жена должна, она обязана беспрекословно выполнять свой долг перед мужем. И рожать ему детей. Лучше, конечно же, сыновей. Наследников. Продолжателей рода. Будущих императоров.

С последним Елизавета не справлялась. Детей рожала — трёх дочерей, живых, — но всё девочки. Мария Терезия, Мария Анна, Мария Амалия. Ни одного мальчика. Ни одного наследника мужского