Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

пола. А в последнее время она и вовсе не могла забеременеть, сколько бы ни старались оба. Впрочем, и Карл уже не всегда — всё реже и реже — мог исполнить свой супружеский долг. И то после литров противных микстур, которые по мнению врачей должны воскресить ту часть тела монарха, которая уже мертва.

Осознавая, что терпит очередное унизительное фиаско, император величайшей, как многие всё ещё по инерции считали, державы в Европе, так и не слезая со своей недвижимой, безучастной жены, вновь стал лихорадочно вращать головой, рассматривая картины, которые держали вокруг ложа застывшие слуги. Шея хрустела при каждом повороте. Карл морщился, кряхтел, пытался сосредоточиться.

Вокруг огромного семейного ложа, украшенного резными колоннами и балдахином из бордового бархата, стояли неподвижно, как статуи, восемь слуг в ливреях. Они держали в руках картины и гравюры с изображением обнажённых женщин — пышнотелых, розовощёких, с округлыми бёдрами и высокими грудями. Классические мифологические сюжеты: Венера, нимфы, вакханки. Он то и дело смотрел на них, переводил взгляд с одной на другую, прислушивался к собственным ощущениям, пытался поймать хоть искру желания.

Казалось, что вот-вот, ещё чуть-чуть, ещё одно усилие — и зародится там, внизу, мужская сила, которой он так гордился ещё не так чтобы давно. Хотя это, конечно, относительно. Лет пятнадцать назад, когда ему было сорок пять, этот мужчина ещё мог… Мог многое. Но теперь шестой десяток прожитых лет брал своё.

— Ваше Величество, супруг мой, — раздался вдруг ровный, почти насмешливый голос под грузным телом австрийского императора, — вас уже не увлекают бесстыжие девки, изображённые на картинах? Может быть, пригласить живых? Или вам требуется что-то более… необычное?

— Что⁈ Да что же вы делаете⁈ — вскипел Карл, слезая, наконец, с жены и торопливо поправляя ночную рубаху, которую так и не удосужился снять. — Вы вновь сбили меня! У меня складывается такое мнение, что вы сознательно препятствуете тому, чтобы мы зачали ещё одного ребёнка! Вы не хотите сына!

Он наблюдал, как Елизавета медленно, с достоинством приподнимается, поправляет свою смятую рубаху, посматривая искоса на слуг, которым, разумеется, было приказано отвернуться и стоять лицом к стене. Но взгляды этих людей, превращённых придворным этикетом в бесчувственные предметы мебели, императрица всё равно физически ощущала на себе. Их присутствие. Их молчаливое свидетельство унижения. Не от наготы, хотя и это тоже, скорее от факта унижения ее и монарха великой державы.

— Прошу вас, Ваше Величество, не обвинять меня в вашем собственном бессилии, — резко, с ледяной интонацией сказала императрица, глядя мужу прямо в глаза.

Ещё недавно, года три-четыре назад, после подобного дерзкого заявления супруги Карл VI пришёл бы в ярость, начал бы кричать, нервничать, топать ногами, швырять предметы. И, между прочим, порой именно эти вспышки гнева, этот выброс эмоций парадоксальным образом помогали его угасающей мужской силе. Ярость пробуждала кровь.

Но те времена безвозвратно прошли.

Они были уже старые. Оба. Изношенные жизнью, разочарованиями, бесконечными попытками исполнить династический долг. Но не только возраст делал всю эту обстановку трагикомичной, почти гротескной.

Бесплодные, из года в год повторяющиеся попытки зачать мальчика превратились в какой-то абсурдный марафон с препятствиями, где один участник — мужчина — ещё пытается бежать, хотя его уже приходится подталкивать вперёд картинами с голыми женщинами, словно ослика морковкой. А вот женщина бежать такие дистанции уже не просто не хотела — она относилась ко всему происходящему с холодным, ледяным безразличием. Почти с презрением.

Хотя, разумеется, приходилось давить в себе, гасить огонь подлинной ненависти ко всему этому унизительному спектаклю. К этим картинам. К этим слугам-свидетелям. К этому тяжёлому телу на ней. К собственному бессилию что-то изменить.

В конце концов, Елизавета прекрасно понимала — да ей и объясняли множество раз, с педантичной настойчивостью, — за кого именно она выходит замуж. За императора Священной Римской империи, главу дома Габсбургов, одного из могущественнейших монархов Европы. И никто, разумеется, у неё по-настоящему не спрашивал, согласна ли она. Четырнадцатилетняя девочка из захудалого немецкого княжества не имела права голоса. Династический брак — это сделка между домами, обмен политическими выгодами, скреплённый телом женщины.

Габсбурги никогда не щадили своих жён. Они относились к ним как к инкубаторам, к сосудам для выращивания наследников, причём не только к чужеродным принцессам, взятым со стороны, но даже к собственным родным дочерям и сёстрам, которых выдавали замуж за родственников, не считаясь ни с какими человеческими привязанностями или желаниями. Династия превыше всего. Кровь должна оставаться чистой. Власть — нераздельной.

Кровь становилась грязной, больной, власть тоже сейчас под таким ударом, что никакие «Практические санкции», требующие передать власть женщине, дочери императора, не смогут скрепить тонущий корабль, предотвратить большую кровь.

Понимал ли это император? О, да! Иначе зачем ему ТАКОЙ союз с варварской Россией, которая претендовала на звание быть империей, быть правопреемницей Римской империи и в этом, идеологическом ключе составляла прямую конкуренцию Священной Римской Империи.

А ведь до сих пор считается величайшей честью, как и практичным, для любого европейского престола взять в жёны представительницу этого знатнейшего, древнейшего в Европе рода. Ибо женщина-Габсбург по сути не знала ничего другого и знать не хотела, кроме того, что ей внушали с самого детства, с пелёнок: ты должна рожать. Как можно больше. Как можно чаще. И, конечно же, мальчиков. Только мальчиков. Девочки — это разочарование, почти провал. Сыновья — это победа, триумф, исполнение предназначения.

— Государыня, — Карл выпрямился, пытаясь придать своему голосу твёрдость, императорскую непреклонность, — если я ещё хотя бы раз услышу от вас подобные обвинения в том, что я как муж несостоятелен, то мне, пожалуй, стоило бы всерьёз поставить вопрос о вашей состоятельности как жены и матери.

Высказывания о том, что у него вновь не получилось, что он опять потерпел фиаско, сильно, до глубины души задевали австрийского императора. Били по самому больному месту, по мужской гордости, по самоощущению. Впрочем, разве есть в мире мужчина, которого подобное заявление от его собственной жены не задело бы, не оскорбило, не унизило?

— Прошу простить меня, Ваше Величество, — Елизавета говорила ровно, почти монотонно, но в её голосе прорезались стальные нотки, — но смею заметить, что и меня как женщину глубоко оскорбляет то обстоятельство, что вы способны возбуждаться только на портреты других женщин. На нарисованных, мёртвых красавиц. — Она выдержала паузу, давая словам впитаться. — Признаться, хотелось бы спросить у вас: не будет ли мне дозволено продать все эти непристойные картины русским?

Елизавета подобралась, села на край кровати, поправила волосы и даже улыбнулась — такой хитрой, заискивающей, насквозь неискренней улыбкой.

— Все в Европе рассказывают