Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Нет. В Европе Россию боятся. И потому ненавидят. И потому принижают при каждой возможности.

— Ваше величество, могу ли я пригласить вас на выставку трофейного турецкого оружия? Вот-вот доставили его. Будет призабавно. Даже мечи с двумя лезвиями есть. Там же точные копии взятых у турок полковых знамен, — сказал Румянцев.

Карл посмотрел на него, словно бы видел в первый раз в своей жизни.

— Хитро… Да вы византийцы хитрые, — не до конца понимая, что именно сейчас сказал, смеялся Карл.

Он поймет… В том числе и почему на лице Румянцева заблестела искренняя улыбка. Император Священной Римской Империи называет русских византийцами? Значит, что ромеями? Значит… Так кто наследник Рима? Поспорим?

Румянцев выходил из кабинета — скорее, из парадной комнаты для аудиенций — императора Священной Римской империи с чувством странного, противоречивого удовлетворения. Как будто бы ту злость, то жгучее раздражение, которое он копил, накапливал, сдерживал в себе из-за Остермана, из-за его подлого обхода, он сорвал, выплеснул на Карле VI. Хотя бы частично. Хотя бы намёками.

Впрочем, те сведения, которые — пусть скупо, пусть без подробностей, но всё же — поведал русскому послу император, говорили в пользу того, что австрийцы всё-таки, наконец-то, начали реальное выдвижение войск. И действительно, вот-вот, буквально со дня на день, должно случиться крупное сражение с турками где-то в районе Белграда.

«Посмотрим», — подумал Румянцев. — Посмотрим, на что способны эти хвалёные, но уже давно не воевавшие всерьёз австрийские полки.

Хотя он зря так. Империя воевала и часто. Даже вот с турками. Не прошло ведь и десяти лет с того, как заключен был последний, скорее все же, что крайний, договор с Османской империей.

Румянцев приехал в просторный, трёхэтажный особняк, который в знак дружбы и союза, с большой помпой и торжественными речами, был подарен русскому посольству лично императором Карлом. Как раз перед теми статьями в газете, которые могли бы и поссорить Вену с Петербургом. А так, вроде бы ситуация обнулилась. Хотя посол ждал реакции из Петербурга, что скажет государь, когда прочитает такие вот опусы.

Но был некоторый нюанс от такого «подарка». Находился этот особняк практически на самом выезде из Вены, почти за городской чертой, в малонаселённом, тихом, можно сказать, захолустном районе. Но, как говорится, дарёному коню в зубы не смотрят. Или — одарённому дому под фундамент не заглядывают.

Проведя во дворце, в душных, переполненных придворными залах и коридорах почти двенадцать часов — и это всё для того, чтобы поговорить с самим императором каких-то жалких три-четыре минуты! — Александр Иванович вымотался до предела. Голова гудела. Ноги ныли. Спина болела.

Только кажется, что всё легко. Что можно просто сидеть себе спокойно на стуле или в кресле в приёмной, листать бумаги и лишь ожидать, терпеливо ждать, когда венценосная особа соизволит тебя принять, выкроит в своём плотном графике минутку для беседы.

Однако нужно понимать — и Румянцев это прекрасно понимал, — что в той самой приёмной, в тех анфиладах дворцовых залов находилось огромное число самых разных людей. Влиятельных придворных, иностранных дипломатов, военных, церковников.

И не общаться с ними, не вести бесконечные светские разговоры, не интересоваться делами, не обмениваться любезностями и намёками было бы не то что крайне неуважительно и невежливо. Это было бы настоящим должностным преступлением. Профессиональной ошибкой дипломата.

Каждый такой разговор — это возможность узнать что-то важное, услышать слух, почувствовать настроение, завести полезное знакомство. Или, наоборот, нажить врага своей невнимательностью. Но сложность заключается в том, что нужно быть в тонусе, внимательным, напряженным, чтобы не выдать чего лишнего, а, напротив, узнать полезное. Морально это истощало.

Румянцев прекрасно чувствовал, ощущал кожей: австрийцам явно, откровенно не нравилось то, что Россия громит, разбивает турок. Что бы ни писали венские газеты, что бы ни говорили официальные лица, притворяясь радостными союзниками, многие из них — по крайней мере, те, кто обладал умом и дальновидностью — прекрасно понимали, что союз, где Австрия была бы безусловным лидером, старшим партнёром, а Россия — ведомой, послушной младшей сестрой, — такой союз уже не получается. Не складывается.

Баланс сил меняется. И меняется не в пользу Вены.

Глава 13

Вена.

2 сентября 1726 года.

— Вот поэтому, — говорил Румянцев за плотным, обильным ужином, сидя напротив присланного к нему специального государева человека, гонца с секретными депешами из Петербурга, — именно поэтому, чтобы мы не оказались старшими братьями в союзе, а цесарцы — младшими, униженными, вторыми, они будут теперь гнать, подгонять свою армию на турок, требовать от неё хоть какой-то победы. Любой. Пусть даже небольшой, незначительной. Которую, конечно же, раздуют, превознесут, возвеличат куда как больше, чем наше поистине великое, историческое сражение у Перекопа.

Он отпил вина, усмехнулся.

— Так что ждём. Скоро услышим о триумфе непобедимых австрийских орлов. Газеты запоют. Только вот каков будет истинный масштаб этого триумфа — это ещё вопрос.

— Вы правы, ваше превосходительство, безусловно. И вы поработали хорошо, осмелюсь заметить, хотя я не оценщик вам, моему начальнику, — сказал секретарь посла, недавно присланный, на «стажировку», вместе с бумагами от государя.

Это был молодой человек — Алексей Фёдорович Крестинский, двадцати восьми лет от роду, — причём ещё совсем недавно, буквально года три назад, мечтавший исключительно о тихой, размеренной церковной карьере. О служении Богу, о богословских трудах, о монастырской келье и духовном подвижничестве.

Но, как оказалось, природа наградила его удивительно гибким, цепким, острым умом, способным схватывать на лету, анализировать, просчитывать варианты. А все в России уже знали — по крайней мере, в высших кругах, среди тех, кто близок к трону, — что государство таких людей, таланты, забирает себе безжалостно и безоговорочно. Расставляет на различные, порой самые неожиданные позиции.

Правда, прежде чем это сделать, с подобными будущими чиновниками имеют долгие, обстоятельные, рассудительные разговоры — иногда лично сам государь, иногда его доверенные люди. А потом ещё отправляют их на специальное интенсивное обучение. Иногда за границу — в Голландию, в немецкие княжества, изредка даже во Францию. Иногда в саму столицу, в специально организованные коллегии и канцелярии, в Академию. На полгода. На год. Пока не выучат языки, дипломатию, делопроизводство, право.

И вот такой таинственный молодой человек — и что удивительно, с ним действительно можно было о чём поговорить, даже образованному, много повидавшему Александру Ивановичу Румянцеву было интересно беседовать с ним за ужином — сейчас слушал русского посла очень внимательно, не перебивая, кивая, иногда задавая точные, умные вопросы.

Своего рода, Крестинский был «подарком» патриарха Феофана. Зная, как государь радуется любому молодому таланту,