Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

— Чему ты улыбаешься? — тихо спросила Маша, и в её голосе скользнуло искреннее удивление.

Она стояла передо мной, преисполненная некого хрупкого, почти звенящего одухотворения. Она не анализировала этот момент — она его проживала, впитывала кожей. А я, глядя в её лицо, позволил себе эту слегка глуповатую, но вполне осознанную улыбку.

Что я мог ей ответить? Рассказать про технологии далёкого будущего? Про то, как порой меня накрывает глухая, сосущая тоска по ним? В этом времени тяжеловесных решений и бесконечных конных гонцов всё можно было бы решать в считанные часы. Будь у нас хотя бы примитивный телеграф, я уж молчу о телефоне. Но увы.

Даже оптический телеграф, о котором я думал последние месяцы, построить быстро не представлялось возможным. Я уже не раз с лихорадочной дотошностью прикидывал расходы. Станции нужно было возводить сразу на века — прочными, устойчивыми, из кирпича или камня. Деревянные времянки, конечно, сгодились бы в каких-то глухих регионах, но это не решало сути проблемы.

Мой предварительный проект — покрыть за пять лет хотя бы большую часть европейской России, точнее, дотянуть линии до Казани, не дальше, — обходился в колоссальную сумму. Около двух миллионов рублей. И это при условии мобилизации огромного количества работников, которых ещё предстояло где-то найти и согнать на стройки. Материалы, логистика… А ещё — суровые реалии нашей страны, из-за которых мне, скрепя сердце, приходилось закладывать в смету минимум десять процентов на неизбежное воровство. Крупные хищения государственного имущества я научился предупреждать и карать безжалостно, но эту десятипроцентную «усушку» пропускали сквозь пальцы даже самые матерые ревизоры.

Где мне было взять такие деньги? Золотые прииски пока СТОЛЬКО не давали. Хотя прирост обещал быть очень существенный и скоро «лихого» золота, да и серебра, должно быть немало.

— Нет, Петя, я нынче же обижусь на тебя! — вдруг сказала Маша.

Она шагнула вперёд и несильно, но с явной, горькой обидой толкнула меня в грудь.

— Ты ведь сейчас опять думаешь об Отечестве, изобретательствах? Снова в голову пришло что-то такое, что должно потрясти всю экономику твоей державы? Прямо сейчас?

Я замер, глядя на неё. Временами мне становилось по-настоящему страшно от того, насколько хорошо начинала узнавать меня собственная жена. Она была не просто самой образованной женщиной в России — её природный ум и прозорливость прошивали меня насквозь.

Оставалось лишь молиться, чтобы её бурной фантазии, которой она, несомненно, обладала, никогда не хватило на то, чтобы подобраться к моей главной тайне. Тайне, которую я был обязан унести с собой в могилу. Даже в те редкие, черные минуты слабости, которым я, как и любой живой человек, порой был подвержен, мне ни разу не приходила в голову мысль рассказать всю правду Марии Дмитриевне. Или кому бы то ни было ещё.

Я всегда стоял за правду, ненавидел ложь, но жизнь в вбила в меня железное правило: даже в общении с родными, а уж тем более в большой политике — не обманешь, не проживёшь. Хотя здесь для рифмы просилось совсем иное, куда более грубое слово. Через силу, но иногда приходится лгать.

— Ты соскучился по женщине? — внезапно, резко и болезненно разорвала повисшее между нами молчание моя любимая.

Я тяжело выдохнул.

— Отрицать очевидное не буду, — глухо ответил я и с нескрываемым, но горьким сожалением опустил взгляд на её изрядно округлившийся живот.

Нет, Боже упаси, я ни на секунду не жалел о том, что она носит моего ребёнка! Напротив, сама мысль об этом наполняла меня диким, первобытным счастьем. Но природу невозможно было заткнуть пальцем.

Я был… мужчиной. Еще способным и с потребностями. Особенно сейчас, когда тот жуткий приступ аппендицита остался позади. Как впоследствии доложил мой нынешний лечащий врач, дело было не только в воспалении — свою роль сыграли и камни. Именно они спровоцировали приступ, слившись в единый очаг боли, давший мне в полной мере прочувствовать всю остроту того, что значит балансировать на грани.

И вот, когда болезнь отступила, и я начал по-настоящему приходить в себя, в измученное тело стали возвращаться особые, сугубо мужские желания. Это не могло не радовать — мне, в конце концов, не пятьдесят четыре года, чтобы окончательно списывать себя со счетов. И если учитывать, в каком чудовищно изношенном состоянии досталось мне это физическое вместилище… Да, от природы оно было наделено медвежьей силой, но годы беспробудного напряжения выжали его почти досуха. Можно было лишь искренне поражаться тому, что меня всё ещё так остро интересуют женщины.

Точнее сказать — всего одна женщина. Потому что ни одну из тех расфуфыренных мадам и юных мадемуазелей, что вились вокруг трона и пытались любыми путями ко мне подобраться, я так и не впустил в свои объятия.

— Ну… кое на что я, конечно, сгожусь. Только не считай меня падшей женщиной, — прошептала Машенька.

Она задумалась на мгновение и так сильно закусила губу, что я испугался, как бы она не прокусила её до крови.

Когда два человека действительно любят друг друга, когда они прошли перед Богом таинство венчания, а между ними бьет искра и существует связь, куда более чистая и мощнее, чем даже идеальный спутниковый сигнал в моем будущем — между ними просто не может быть никаких запретов. Если оба этого отчаянно хотят. А чего именно хотела она, я с нескрываемым, захлестывающим удовольствием осознал уже через минуту, когда с меня решительно были стянуты штаны.

И всё же, какая огромная, непреодолимая пропасть лежит между сухим понятием «заняться сексом» и истинным «заняться любовью». От любимого человека ты получаешь не просто физиологическую разрядку. Чистая физиология — это мимолетная радость, сиюминутная вспышка, после которой (особенно в молодом организме) тело быстро начинает требовать новой порции этого наркотика.

А вот после того, как занимаешься любовью, остается долгий, вибрирующий эмоциональный шлейф. То самое состояние, когда можно часами сидеть с глуповато-блаженной улыбкой на лице, а все присутствующие или прохожие будут искренне недоумевать: то ли человек окончательно сошёл с ума, то ли на него снизошло благословение Господне. Что, впрочем, в нынешние темные времена зачастую воспринималось как нечто совершенно тождественно.

Так что любой прикосновение, пусть и не достаточное, не возможное пока не родится ребенок, были блаженством.

— Евдокия говорит, что будет непременно мальчик, — проворковала Маша. Она сказала это легко, радуясь, видимо, от того, что я сам был преисполнен абсолютным счастьем.

Моя глуповатая улыбка мгновенно умерла. Растворилась, будто стертая наждаком. Я резко подскочил с кровати.

— Ты хоть понимаешь, что