Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

с полной уверенностью смотреть в глаза европейским послам и вести мощнейшую пропаганду в других странах: Россия не позволяет тем, кто ищет в ней спасения и работы, помирать на улицах! Мы кормим всех иноземцев до того момента, пока они не начнут зарабатывать себе на достойное пропитание самостоятельно.

Наверное, в моем далеком будущем вопрос элементарного голода и выживания стоял где-то на задворках сознания. По крайней мере, для жителей стран с развитыми экономиками. А в этом жестоком веке еда — это нечто сакральное. Это божественный дар, к которому относятся со множеством строгих ритуалов и традиций, с которым почтительно разговаривают и перед употреблением которого обязательно возносят искренние молитвы Господу.

— К открытию Петербургского университета всё готово, — голос Маши вырвал меня из раздумий. — Мы уже нашли семьдесят пять студиозусов, которые зачислены и прямо сейчас обживают университетские избы. А располагаться классы будут… ну, об этом ты и сам знаешь, ведь ты лично отписал нам под это дело великолепный дворец Меншикова.

Сто семьдесят пять человек… Со студентами пока было негусто — что в Московском университете, что в Петербургском. В будущем над этими цифрами, наверное, усмехались бы историки, а нынешним первопроходцам завидовали бы белой завистью все студенты, мечтающие учиться в первых выпусках двух главных российских альма-матер.

Однако реальность была сурова: студентов сейчас именно что искали с собаками. Их упрашивали учиться. Частенько казне приходилось даже втайне приплачивать деньги их родителям, чтобы те не отказывались от своих детей — точнее, соглашались оторвать их от хозяйства и отпустить на обучение. Ведь зачислялись в университет отроки с пятнадцати лет и старше. А по меркам этого времени пятнадцатилетний парень — это уже полноценный, взрослый работник.

Учитывая острейшую нехватку мало-мальски образованных молодых людей в стране, этим юношам и без всякого университета уже наперебой предлагались вполне неплохие, хлебные рабочие места. Например, высшие чиновники империи, глядя на меня, уже повально обзавелись целыми командами личных писарей — просто потому, что переняли эту моду у государя.

Многие вельможи научились, расхаживая по кабинету, диктовать вполне разумные тексты, а те из писарей, кто умел не просто записывать, но и более-менее грамотно редактировать, приводя речь в нужный канцелярский стиль, и вовсе ценились в столице на вес золота.

При этом мы же не балуем стипендией. Так, немного денег переводим, чтобы поддержать. И как, спрашивается, подобных молодых, смышленых людей брать и безжалостно выдергивать с их хлебных рабочих мест, чтобы они полноценно обучались за партами?

А вот так: отныне у нас в империи есть еще и заочная форма обучения. Местным ретроградам это может показаться диким и смешным, но я приказал жестко. Даже министр экономики Пётр Иванович Скорняков по моему личному, не терпящему возражений требованию будет обязан от звонка до звонка пройти весь университетский курс такого заочного обучения.

Насколько именно этот курс будет рассчитан по времени, я еще точно не знаю. Да и, по сути дела, это уже не моя забота. Я задал вектор, проложил рельсы — и махина со скрипом, но покатилась в нужном направлении. Но я твердо знаю механику: заочникам будут регулярно выдавать темы, на которые они при свете сальных свечей, после основной службы, должны будут готовить развернутые доклады.

Потом у них будут принимать строгие экзамены. Они имеют право в любой момент прийти в университет, попросить аудиенции и консультации у профессоров. В том числе и в Академию наук. Понятно, что туда пустят не всех, но я уверен, что такая практика со временем тоже прочно сложится и станет нормой.

— Вот и выходит, — подводила итог своему докладу Мария Дмитриевна, — что из всех заложенных учебных заведений нынче в полную силу работают повивальная школа твоей бывшей, Евдокии, лицей аграрный в Ораниенбауме, три ремесленных школы да две гимназии. Поверь мне, для Петербурга это уже немыслимо много…

К этому моменту она уже как-то незаметно оказалась у меня на коленях. Я нежно гладил её иссиня-чёрные, густые как смола волосы, а другой рукой бережно поглаживал округлившийся живот, в котором мой будущий ребёнок отчаянно возился и, наверное, приревновав к мамке, ощутимо бился ножкой изнутри.

— Нет, любовь моя, — тихо, но твердо возразил я, целуя её в макушку. — Это не избыточно для Петербурга. Это даже не с запасом, это лишь капля в море. Тем паче, что если в ремесленных школах (а их надо строить всё же больше) нынче обучаются по три сотни недорослей — и, как ты сама уже сказала, мест катастрофически не хватает, из-за чего приходится чаще отправлять их прямо на верфи и мануфактуры набираться опыта на практике, — то в тех же гимназиях сидит едва ли по сотне учеников. А это ничтожно мало… Город бешено растет. А с теми основами медицины, которые мы сейчас насаждаем железной рукой, он будет расти ещё быстрее. Людей-то только за последний год прибавилось на пятнадцать процентов!

Потом мы плавно перешли на обсуждение Москвы. Там вырисовывалась примерно схожая конфигурация учебных учреждений, что и в Петербурге, но в древней столице в гимназии шло чуть больше людей. Да и сама Москва, по сравнению с вытянутым по струнке, казенным Петербургом, была, конечно же, городом-гигантом, раскинувшимся на семи холмах.

Миллиона жителей там пока, разумеется, не было, но, по моим расчетам, лет через пять именно Москва станет первым городом-миллионником в России. Она ведь тоже сейчас застраивалась на удивление активно, а после утверждённого мною нового генерального плана каменного строительства должна будет принимать ещё больше постояльцев и жильцов со всей империи.

— Пойдем вечерять? — спросил я, после того как мы еще немного помиловались, вдоволь наговорились на отрешенные темы и обсудили здоровье наших родных.

Место, где мы сейчас находились, к долгим беседам не располагало. Почтовая станция, пускай она и считалась большой по местным меркам, была всё же абсолютно не приспособлена для того, чтобы здесь на ночь глядя останавливался государь, да ещё и с беременной супругой. Но в дороге нас застала непогода, и было принято единственно верное решение — ночевать останемся именно тут. Ну и не хотелось мне, не пообщавшись с женой, пусть даже по большей части и по работе, окунуться с головой в дела державные и столичные.

Многочисленных людей моей свиты, ругающихся сквозь зубы, отправили гнать лошадей дальше в Петербург. Оставшаяся охрана и слуги располагались кто где: в конюшнях, в пропахшем навозом хлеву, на сеновале. А сам смотритель станции, уступив нам свою лучшую, спешно выскобленную горницу, отправился спать прямо в чистое поле, под телегу — как мне потом шепотом доложили денщики.

Мне, человеку из иного, гуманного