Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Но, возможно, самым главным было другое. Да, бюджет расходовался не бездумно, каждая копейка была на счету, но я был абсолютно уверен: никому в эти темные времена даже в горячечном бреду не пришло бы в голову оплачивать из государственной казны столь исполинские, потрясающие основы империи образовательные проекты.

Миллион рублей, выделенный из вечно дефицитного государственного бюджета на три года реализации образовательной программы, был суммой поистине колоссальной. Это было более чем достойное финансирование. В процентном соотношении к общим доходам империи это превышало даже те бюджеты, которые в моем просвещенном будущем государства выделяли на народное образование.

Глава 15

Окрестности Петербурга.

8 сентября 1726 года.

— Первые деньги… триста пятьдесят тысяч, которые мы получили, я уже полностью израсходовала, — с явной, почти детской гордостью произнесла Маша, горделиво расправив плечи.

Я стиснул зубы, чтобы сдержаться и не рассмеяться в голос от этого пугающе откровенного признания. Перед глазами живо встала картина: стоит передо мной в кабинете какой-нибудь седой, увешанный орденами сановник и вот с таким же восторженным, светлым выражением лица громогласно докладывает, что еще до окончания финансового года казенные деньги освоены в ноль.

Да этого чиновника в тот же час выволокли бы под белые руки! Я бы мгновенно обвинил его в чудовищной растрате, натравил псов из Тайной канцелярии и приказал начать жесточайшую служебную проверку, обоснованно предполагая, что здесь всё насквозь провоняло воровством.

Но с народным просвещением ситуация обстояла совершенно иначе. Если, конечно, не воровать. А я был абсолютно уверен: у кого-кого, а у Маши подобных мыслей не могло возникнуть в принципе. Возможно, она была единственным человеком во всей империи с кристально чистыми руками. Просто зачем? Был у нас разговор…

— Мне воровать нет смысла, — говорила Маша тогда и я был удивлен, насколько же мудро, но грустно она рассуждала. — Пока ты меня любишь, я и без этого богата. А разлюбишь, ну или ты уйдешь в мир иной, так найдутся те, кто заберет богатство. Так что… не нужно мне этого.

Так вот, если строить честно, то освоить даже сто тысяч рублей на зарождающуюся, еще не существующую систему образования представлялось задачей архисложной. Не те масштабы ведомства, материально-технической базы. Ну а залезать в только-только начавшуюся выстраиваться систему приходских школ мы пока не будем. Не финансируем, особо и не влияем, но требуем, чтобы было.

Можно было, конечно, пойти по легкому пути: бездумно расшвыряться деньгами, расплатившись с заезжими иностранными профессорами и академиками, увеличив их и без того немалые жалования раз в десять. Но мы не раз обсуждали это с Машей долгими вечерами, да она и сама от природы была достаточно умна и расчетлива, чтобы не допускать подобных бессмысленных растрат.

А значит, тяжелые казенные рубли должны были пойти в камень и дерево: на возведение прочных учебных корпусов, наем учителей со всех губерний, строительство теплых жилых изб — первых прототипов будущих студенческих общежитий.

А ведь я прекрасно знал, что в Петербурге сейчас развернуто просто ошеломляющее по своим масштабам строительство. Железный немец Христофор Антонович Миних, находившийся сейчас по армейским делам в Малороссии, по-прежнему крепко держал в руках должность генерал-губернатора столицы. И он ни за что на свете не позволил бы снимать рабочих со своих казенных объектов, чтобы бросить их на возведение чьих-то там школ.

Но Маша справилась. Прямо сейчас, сквозь питерскую грязь и слякоть, на строительстве сразу одиннадцати учебных корпусов и просторных общежитий надрывались восемь артелей, каждая по нескольку десятков мастеров, к которым приданы еще от полсотни, до ста разнорабочих, неквалифицированных. Ну, или как мне всё ещё было привычнее их называть в уме — восемь строительных бригад. Сколочены они были из постоянно стекающихся в столицу иностранных мастеровых.

— Три артели из Могилёва, одна из Гомеля, — продолжала перечислять Маша, загибая пальцы. — Но это из Польши, государь, есть с других мест, много таких в последние месяцы. Ну Гомель… рядом с нами, с Россией.

Я невольно усмехнулся, услышав это трогательное географическое пояснение, слетевшее с прекрасных уст моей жены.

— Не утруждайся, любимая, я географию знаю, — мягко прервал я её. — Гомель — устаревшая крепость-город, незаслуженно не развивается, но на дорогах стоит и рядом дуба много, иного леса…

— Ты уже думаешь, что…

— Маша, даже со мной и без посторонних об этом думать забудь, но… все может быть… — задумчиво сказал я.

Мое недавнее путешествие через восточные земли Речи Посполитой оставило тяжелый осадок. Эти истерзанные территории я искренне, всем нутром считал своими. Русскими. Пока я не заикался об этом вслух на дипломатических приемах, но в тиши кабинетов уже безжалостно тормошил Тайную канцелярию, вбивая в головы подчиненных одну мысль: эти земли неизбежно будут принадлежать моей державе. Я говорил о будущем, далеком, мол, когда вовсе сгниет польская система управления.

Но думал я о куда как более близких перспективах. Пока нужно готовить почву, в том числе и через «мягкую силу». Те же рабочие, которые получат от России только хорошее, вернутся домой и расскажут, что тут жить неплохо. Ну а если продать свое жилье в Речи Посполитой, то можно купить даже в Петербурге комнату в многоквартирных домах, которые только-только начали строить, правда пока только в кирпично-деревянном исполнении со вторым этажом полностью из дерева. Но кирпичные заводы работают, еще один запускается в Кронштате, один в Петергофе.

Жилье будет, тем более, что столько строителей, да и «шальные» деньги, взятые от аферы, от конфиската, а уже и от добычи драгоценных металлов приходят средства. Много на войну идет, но двойной бюджет вполне справился. Вот на следующий год думать нужно…

Так что во время того самого путешествия, не столько я лично, сколько сопровождавшие меня доверенные люди, пустили слух по всем городам и весям. Мы передавали каждому встречному ремесленнику: собирайте пожитки, поезжайте в Россию. Встретим, не дадим с голоду пропасть, заработаете.

У нас кипят гигантские стройки, и за год честного труда можно заработать на годы жизни. Более того, мы гарантировали им немыслимый по тем временам «трансфер». Обещали организовать горячее питание в приграничных русских городах, а по специальному проездному письму, предъявленному нашему человеку в Смоленске, казна брала на себя все расходы по кормлению мастеровых на почтовых станциях вплоть до самой Москвы или Петербурга.

Нам катастрофически, до скрежета зубовного не хватало квалифицированных строительных рук. А поступать так, как делали в моей родной реальности — да и в этой тоже, до моего появления в этом времени, — я был категорически не намерен.

Я помнил эти жуткие исторические хроники, когда с насиженных мест безжалостно снимались целые деревни. Когда в промозглую неизвестность гнали не только