Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

и вообще, как только дозволят врачи, как только младенец окрепнет настолько, что сможет перенести долгую дорогу, — как бы мне это ни было тяжело, какой бы болью в сердце это ни отзывалось, — Анна Петровна должна отправиться к своему законному мужу. В Стокгольм. С ребёнком. С наследником — вернее, с наследницей — шведского престола. Потому что у меня родилась внучка. Девочка. Что, впрочем, не умаляет её ценности для династических планов.

Пришлось ещё немного подождать — минут десять, не больше, — пока нам, императорской карете, расчистят плотно уставленную каретами, экипажами и телегами дорогу, освободят проезд. Слуги суетились, ямщики ругались, лошади фыркали и переступали с ноги на ногу.

А потом наконец наша карета медленно, величаво въехала непосредственно на территорию самой почтовой станции, к самому крыльцу главного дома.

Я вышел первым.

И сразу, лишь только ступив на твёрдую, утоптанную землю, лишь только взглянув на толпу людей, которые здесь собрались, ждали, — увидел, как те, кто был низкого, податного сословия, тут же, мгновенно, почти синхронно опустились на колени в земном поклоне. А дворяне, офицеры, чиновники склонились в глубоких, почтительных поклонах, обнажив головы, сняв шляпы.

Я бросил на них беглый, скользящий взгляд — узнал несколько лиц, кивнул, — и решительно, быстро зашагал к крыльцу немалого, добротного, двухэтажного дома почтовой станции.

— Петя! Любимый!

Этот крик, этот взволнованный, полный радости, почти детского восторга голос я услышал раньше, чем поднял голову и увидел её.

И сердце ёкнуло. Замерло. Потом забилось часто-часто, почти болезненно.

Глава 14

Петербург, пригород.

8 сентября 1726 год.

С огромным, округлым животом, где уже жила, пульсировала, развивалась ещё одна драгоценная жизнь, — министр просвещения Российской империи, благоверная, законная супруга русского императора, потомок древних византийских императоров, носительница крови Палеологов и Комнинов — передо мной на крыльце стояла красавица.

Та самая красавица, которая для меня была, есть и всегда будет моей прекраснейшей женщиной во всём этом огромном белом свете. Моей единственной. Моей настоящей. В этом свете? Так уж получилось, что не только.

Моя Маша. Мария Дмитриевна Кантемир.

Глаза её сияли. Щёки раскраснелись. Тёмные волосы, чуть растрепавшиеся от ветра, выбивались из-под чепца. Глаза ее наполнялись влагой. Маша была в дорожном платье, простом, тёмно-синем, без излишеств — но для меня она была прекраснее любой придворной красавицы в парче и бриллиантах.

Она стояла, широко улыбаясь, при этом чуть ли не плача, и одна рука её лежала на огромном животе, а другая протянулась ко мне.

Я не помню, как преодолел расстояние до крыльца. Не помню, как взбежал по ступеням. Помню только, как обнял её — осторожно, бережно, боясь причинить боль, боясь навредить ребёнку — и прижался лицом к её волосам. Маша. Моя Маша.

— Ты зачем здесь? — прошептал я, отстраняясь, глядя ей в глаза. — Зачем выехала в твоём состоянии? Врачи разве разрешили? Это опасно!

— Не могла же я не встретить тебя, — она улыбнулась сквозь слёзы, которые вдруг навернулись на глаза. — Не могла ждать ещё восемь часов. Не могла. Я скучала. Так скучала…

И я поцеловал её. Долго. Не обращая внимания на толпу, на свиту, на дочерей, которые уже выходили из кареты. Мне было всё равно.

Она здесь. Она со мной.

И всё остальное — неважно.

Мы оба явно жаждали поддаться эмоциям, хоть бы и в присутствии чужих глаз. Но не стали. И дело было вовсе не в том, что мы недостаточно соскучились или обладали какой-то железной выдержкой. Просто это было не для них. Это наша история, только на двоих, а остальным в лучшем случае в пересказе. Я не мог залезть в голову Марии Дмитриевне, прочитать её мысли, но, видит Бог, я очень надеялся, что не ошибаюсь. Я кожей чувствовал: всё, что сжигает меня изнутри — абсолютно, пугающе взаимно.

Существуют проявления человеческих эмоций столь пронзительные, что сыграть их попросту невозможно. За такое в моём далёком будущем без раздумий давали бы «Оскары» и прочие престижные кинематографические премии.

Но то, что мог выдавить из себя любой, даже самый гениальный актёр на съемочной площадке — лишь блёклая, мёртвая тень той обжигающей искренности, которой светилась сейчас улыбка Маши. Её глаза были до краев наполнены щемящей нежностью и одновременно темной, глубокой страстью. А когда она, наконец, коснулась меня, и я ощутил, как предательски подрагивают её тонкие пальцы… По спине маршировали ледяные мурашки.

Тяжелые двери, наконец, закрылись за провожатыми. Мы оказались наедине.

— Я уже три дня здесь, — её голос звучал чуть хрипло, она смотрела мне прямо в глаза, не отрываясь. — Вот… немного обустроила нашу спальню. Всё, как ты любишь: без лишней роскоши и излишеств, но чтобы каждая вещь была на своём месте.

Господи, как же отчаянно я хотел прямо сейчас, одним движением опрокинуть её на эту кровать. Хотел с безжалостной дотошностью проверить, насколько она оказалась права, и действительно ли это временное жилище соответствует моим жестким требованиям.

А я ведь всегда и везде, в любом походе, строго-настрого требовал, чтобы кровати сбивали на совесть, прочно, без единого предательского скрипа. И матрасы признавал только плотные, набитые конским волосом.

Но… увы!

А вообще в этих бытовых мелочах мы с женой расходились кардинально. Но невозможно ведь совпадать мнениями во всём и всегда. Жизнь стала бы пресной и неинтересной. Многие здешние мужчины со мной бы категорически не согласились: для них женщина, как любят елейно вещать батюшки, — лишь «ребро Адамово». Куда муж посмотрел, о чём подумал — туда обязана смотреть и покорная супруга.

В этом вопросе я занимал половинчатую позицию, веря, что истина чаще всего кроется в золотой середине. Меня тошнило от распущенности и вульгарности нынешнего века, тех, что стали нормой в аристократической среды: от бесконечных измен и эгоистичной жизни только для себя, без воспитания детей. Но с другой стороны — я всей душой ненавидел и здешнюю «женскую крепость», удушливое запирание живых людей в теремах. И такое отношение к женщине оставалось, не у элиты, а у той, глубинной нынешней России.

Обо всём этом я отстраненно думал, пока мы стояли посреди комнаты и продолжали непрерывно смотреть друг другу в глаза. Я невольно усмехнулся. Ведь я был достаточно «древним», чтобы помнить кнопочные телефоны, сопрягавшиеся через так называемый ИК-порт. Ещё до появления первых смартфонов, чтобы передать информацию с одного аппарата на другой, нужно было приложить их вплотную и замереть.

Выходило, что мы с Машей словно поймали этот невидимый луч. Те старые телефоны нельзя было отодвинуть ни на сантиметр, чтобы не потерять связь — так же сейчас боялись пошевелиться и мы. Но, глядя на неё, я знал: наша связь куда как более сильна.