Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Крестинский был не особо исполнительным. Катастрофически не жаловал бумажную работу. Но креативный донельзя, сообразительный. Так что не бесталанный. А еще… его, воспитывающегося в предельной строгости, бросало в крайности, в шалости. И уже нагрешил изрядно. Но он пытался держать фасон перед послом, чтобы только вновь не отправиться к строгому отцу. Ну не хотел, как только сейчас оказалось, Крестинский быть священником.

— Ваше превосходительство, — в какой-то момент, когда беседа зашла в очередной тупик, когда повисла пауза, молодой человек, являвшийся формально всего лишь младшим секретарём посольства, обратился к своему начальнику.

Голос его дрогнул. Лицо побледнело.

— У меня есть письмо к вам. Секретное. Государево. — Он сглотнул, сжал салфетку в руке. — Я… я прекрасно понимаю, что даже не смею — как человек, как ваш подчиненный, — спрашивать вас о том, о чём мне сейчас придётся спросить. Я знаю вас как исключительно преданного государю служащего. Ваша репутация безупречна. Ваша верность не подлежит сомнению. Но… — Он выдохнул. — Но протоколы, инструкции обязывают меня задать вопрос. Напомнить о процедуре.

Секретарь замялся, опустил глаза. Но Крестинский лукавил, использовал свой актерский талант. И даже Александр Иванович Румянцев не раскусил фальш.

Перед знатным Румянцевым, перед героическим военным, лично преданным государю императору, перед человеком, который мог бы приходиться ему отцом по возрасту, молодой чиновник делал все, что казаться крайне, жгучестыдно. Почти невыносимо.

— Я передам вам сейчас письмо от государя, — говорил он быстро, сбивчиво, глядя в сторону, — которое я должен был, согласно инструкции, отдать именно сейчас. В этот момент. После беседы, после того как вы посетили императора. Вы его прочтёте, и мы тут же, немедленно его сожжём. Здесь, в камине. — Он показал на пылающий огонь. — И то, что в нём написано, это настолько, настолько исключительная тайна, государственная тайна, что от этого, я не преувеличиваю, зависит… может зависеть положение дел, будущее русско-австрийского союза, — собравшись с духом, почти на одном дыхании выпалил секретарь.

— Почему тогда тебе доверили тайну? — перейдя на «ты», спросил задумчиво Румянцев.

— Не могу знать, — искренне сказал секретарь.

Может потому, что такое письмо в руках посла — это один уровень написанного и очень, слишком важный текст. А вот у какого-то секретаря, почти что юноши… Шутка, не более. Глупость, пусть и написана почерком, похожим на императора. Хотя этот самый почерк стал в последнее время сильно меняться.

Потом Крестовский, дрожащей рукой, достал из внутреннего кармана своего хорошего, но не роскошного суконного камзола маленький, можно сказать, миниатюрный конвертик — запечатанный красным сургучом с печатью, но не государственной — и передал его Румянцеву.

Александр Иванович взглянул на своего помощника, которому прощал на самом деле немало чего. Прощал некоторую неопытность, небрежность в оформлении бумаг, излишнюю порой болтливость. Парень старался. Учился. И главное — был честен. То, что Крестовый еще был плутом и часто не переживал эмоции, а отыгрывал их, Румянцев не замечал.

Посол Российской империи в Австрии взял конверт, молча, не глядя на секретаря, быстро, привычным движением распечатал его столовым ножом.

Развернул тонкий листок.

«Будьте готовы к тому, что австрийцы свою битву с турками проиграют. Действуйте сообразно обстоятельствам. Поддержите их на словах, но не связывайте Россию обязательствами. Они должны попросить помощи у нас — П. »

С большим, нарастающим удивлением, почти с шоком прочитал Румянцев лаконичное, сухое содержимое письма.

Он недоуменно, растерянно посмотрел на секретаря, который сидел, отвернувшись, глядя в окно, в темноту за стеклом.

— Не смею знать, что там написано, ваше превосходительство, — поспешил сказать молодой человек, даже не поворачивая головы. — Не имею права. Не спрашивайте меня. Я лишь курьер. Передаточное звено.

Александр Иванович в свою очередь задумался, нахмурился. Медленно, методично начал рвать письмо на мелкие кусочки. Потом встал, подошёл к камину, бросил обрывки в огонь. Постоял, глядя, как они вспыхивают, скручиваются, превращаются в пепел.

Он понял — ясно, отчётливо, без иллюзий понял — что является лишь пешкой. Одной из многих пешек в большой, сложной, многоходовой шахматной игре, которую ведёт лично сам государь. Ведёт, просчитывая варианты на несколько ходов вперёд, держа в уме десятки комбинаций.

И это понимание, как ни странно, нисколько его не покоробило, не обидело, не унизило. Ведь государь — гроссмейстер. Талантливый, дальновидный, безжалостный игрок. Служить пешкой у такого мастера — не стыдно. Наоборот, почётно.

«Россия играет против Австрии тоже, это не честно, но это правильно. Кто с нами честен? То-то» — размышлял Румянцев.

Вот если бы это была игра Остермана, его интрига, его комбинация — вот тогда было бы обидно, унизительно, оскорбительно.

«Ну как турки могут проиграть?» — задавал сам себе вопрос Румянцев, возвращаясь к столу, наливая себе ещё вина. — «И откуда у государя такая уверенность? Откуда такая точная информация?»

Но тут же, почти мгновенно понял, осознал, что некоторые вещи, некоторые тайные механизмы государственной машины лучше ему даже не знать. Не спрашивать. Не копать. Просто выполнять приказ. Действовать.

От письма — несмотря на то, что оно было написано лично государем, его собственной рукой, тем изменившимся, ставшим более твёрдым, более угловатым почерком, к которому за последний год стали привыкать все служащие канцелярии, — тянуло чем-то тёмным. Чем-то грязным. Чем-то… неблаговидным.

Интрига. Закулисная игра. Возможно, подкуп. Возможно, предательство где-то в австрийском стане.

Но политика — это грязная, продажная девка. Так устроен мир. Играть в неё по-благородному, по-рыцарски, с открытым забралом — это заведомо, гарантированно проигрывать. Это лишать себя многих ходов, весьма полезных, порой решающих для будущего Русской державы, для её величия и безопасности.

Румянцев допил вино. Посмотрел на секретаря.

— Ну что ж, — сказал он спокойно, ровно. — Будем ждать новостей с войны. Со дня на день, как обещал его императорское величество, должны прийти вести о славной австрийской победе. Ну может чуть позже, но все же скоро.

Он усмехнулся.

— Или не о победе.

Петербург.

8 сентября 1726 года.

Говорят, что Петербург обладает крайне скверным, гнилым, убийственным климатом. Что продолжительность жизни тех, кто постоянно находится в городе, живёт здесь круглый год, не выезжая, может быть пусть не намного, но всё же ощутимо меньше, чем в Москве. Даже в Москве — с её суровыми, длинными, беспощадными зимами, с её угарным газом от множества печных труб, от сотен оттопок, с её откровенной, вопиющей грязью на улицах, с её вечными эпидемиями.

Но для меня Петербург был городом-целителем. Моим лекарством. Моей силой.

Уже на дальнем подъезде к столице Российской империи, к моему детищу, к моему любимому, выстраданному городу, когда только начинали показываться знакомые сосновые