Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Овцын медленно кивнул. Взял ложку. Попробовал похлёбку. Кивнул одобрительно.

— Хорошая еда. Спасибо. Передайте господину Шпанбергу, что я готов говорить. Завтра. Когда он вернётся.

Мичман сиял.

— Вот и справно! Вот и славно! Я сейчас же…

Как только он повернулся к двери — Овцын кивнул сержанту.

Всё произошло в одно мгновение.

Блудов, молча, как тень, сорвался с места. Резкий, точный удар в челюсть мичману — и тот, даже не вскрикнув, осел вдоль стенки, глаза закатились. Старый солдат не всплоховал — опыт есть опыт — и тоже одним ударом, коротким, в солнечное сплетение, послал в беспамятство здоровенного матроса. Тот охнул, согнулся пополам и рухнул на пол, как мешок с песков.

Тишина. Только тяжёлое дыхание.

— Силён ты, Кузьмич, — негромко, с восхищением произнёс Овцын, глядя на старого солдата. — Не растерял хватку.

— Да что там, ваше благородие, — буркнул сержант, потирая кулак. — Мальчишки. Одним духом.

Они быстро, без лишних слов, засунули мясо и хлеб, а также с десяток варёных картофелин в узелок. Разоружили матроса и мичмана — забрали два пистолета, два ножа, пороховые сумки. Связали их ремнями, заткнули рты тряпками. И, прислушавшись у двери, шмыгнули наружу.

Стояла кромешная тьма. Ночь опустилась быстро, как всегда в этих широтах. Луны не было — новолуние. Только звёзды, холодные, равнодушные, мерцали в небе. Они становились вне закона. Но был нюанс… и не один.

Глава 10

Остров Куава гавайский архипелаг

1 сентября 1726 года

Овцын прекрасно знал, что Мартын Петрович Шпанберг сейчас на выходе. Лично пошёл усмирять какую-то деревушку — ту, что стала было лояльной Российской империи, но теперь явно враждебно настроенная по отношению к оккупантам. К тем, кто мог бы стать хозяевами этих земель — или, что правильнее, братьями для местных туземцев. Разница существенная. Пусть по сути эти два подхода внешне и близки друг к другу, внутри — пропасть. Одно дело — завоевать. Другое — породниться.

Шпанберг выбрал первое. Овцын — второе. Вот, в том числе, в чём корень их конфликта.

Ну а дальше… Начальство ушло — и крепость словно бы выдохнула. Службу стали нести из рук вон плохо. Так что достаточно было скрутить всего лишь одного дремлющего возле ворот караульного — ударили его рукояткой пистолета по затылку, связали, сволокли в тень, — чтобы потом эти ворота открыть. Тихо. Медленно. Скрипнули петли — но не слишком громко. Никто не услышал.

Овцын бежал, пригнувшись, быстро, бесшумно. Следом за ним, чуть отставая, но упорно, бежал сержант Блудов. Дыхание его сбивалось — старость давала о себе знать. Но он не жаловался. Зубы стиснул и бежал.

Они уже почти достигли зарослей — там начинался лес, густой, непроходимый, где можно было затеряться, — когда вдруг за спиной грянул колокол. А скорее, просто корабельная рында, подвешенная у крепостных ворот. Стала бить — тревожно, резко, отрывисто — и своим звоном оглашать округу внутри крепости и снаружи.

Побег обнаружили. Быстро. Слишком быстро. Или дело было не в том, что Овцын бежал?

— Что-то неладное, — сержант остановился, словно бы собака, повёл носом, принюхиваясь. Чуйка старого солдата, повидавшего сотню засад.

Овцын тоже замер. Да и его собственная чуйка завопила, заорала внутри — тревога, опасность, враг рядом!

Одновременно с тем, как он наставил пистолет в сторону кустов, оттуда показалось остриё копья. Длинного. Тёмного. С перьями на древке.

Туземное копьё.

— Не стрелять! — крикнул Овцын по-гавайски, опуская пистолет. — Свой! Я свой!

Из кустов медленно, осторожно вышла фигура. Стройная. Красивая, такая знакомая и желанная. Женщина. В руках — копьё. На поясе — нож. Лицо разрисовано боевой краской — красной и чёрной. Глаза горят в темноте, как у хищника.

Нинуа. Овцын замер. Сердце бешено забилось. Он не видел её месяц. Целый месяц. И вот она здесь. Перед ним. Живая. Настоящая.

Она смотрела на него долго. Молча. Потом медленно опустила копьё.

— Ты как здесь? — спросила Нина у Дмитрия Овцына, и голос её дрогнул, выдав волнение, которое она так старательно пыталась скрыть за маской воительницы.

— Долго говорить, — ответил он на её языке, и сам удивился, насколько уверенно прозвучали слова.

Дмитрий Леонтьевич в последнее время тщательно изучал местное наречие. Особенно много времени для этого было во время сидения под арестом в тесной каморке, где единственным утешением служили редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях.

В чём Шпанберг не отказал, так это в предоставлении носителей языка Овцыну. Мартын Петрович, видимо, полагал, что столь важная уступка для строптивого арестованного офицера должна была смягчить его нрав, заставить оценить снисхождение начальства и стать менее упрямым. Но вышло иначе — каждый урок языка лишь укреплял в Дмитрии решимость вырваться из этой клетки, вернуться к Нануа, к той жизни, которую он успел полюбить больше, чем сам того ожидал.

Они стояли и смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: тоска разлуки, страх потери, неизбывная нежность и что-то ещё — острое, как лезвие ножа, понимание того, что сейчас, в эту самую минуту, решается их судьба. Оба хотели кинуться в объятия, но не решались.

Она была какой-то суровой и сосредоточенной, настроенной не на нежность или проявление любовных чувств, а на битву. Нинуа знала: воины за её спиной наблюдают, оценивают каждый её жест, каждое слово. Женщина, ведущая мужчин в бой, не имеет права на слабость.

А он видел это и понимал всю неуместность объятий в такой момент, когда вокруг застыли напряжённые фигуры воинов, сжимающих копья, когда в воздухе ещё не рассеялся дым от недавних выстрелов. Овцын думал, что не уместно проявлять чувства.

Но человек может предполагать, а любовь располагает. Если бы люди в своих нежностях опирались только на рационализм, разум и стеснение, человечество давным-давно вымерло бы, не оставив после себя ничего, кроме холодных расчётов и выверенных решений.

Так что не прошло и десяти учащённых ударов сердца, как они, незаметно даже для себя, оказались в объятиях друг друга — так крепко, словно пытались стать единым целым, словно этим могли защититься от всего мира, готового разлучить их снова.

Нинуа стеснялась этого порыва. Она понимала, что женщина, способная вести за собой мужчин-воинов, должна быть иной — чёрствой, воинственной, неприступной, чтобы бог войны принял её за свою, за равную, за достойную. Но в эти мгновения она была просто женщиной, которая слишком долго ждала и слишком много боялась никогда больше не увидеть этого человека.

Христианство, которое принесли с собой русские, ещё не полностью вошло в её сердце. Старые боги, духи леса и моря, предков и стихий — они всё ещё жили в её душе, требовали жертв и молитв. Но то, что она