Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

В той, другой реальности он полюбил дочь опального, сосланного в ссылку князя Долгорукого — и по этой причине был обвинён чуть ли не в измене государству. Не казнён — разжалован в матросы, благодаря ходатайству многих морских офицеров, между прочим. А так мог бы оказаться и на плахе. Легко. Времена стояли жёсткие, и за меньшее головы летели.

В этот раз он полюбил ту женщину — девушку, которая прямо сейчас являлась живым символом сопротивления русским оккупационным силам. Дочь вождя. Красавицу, воительницу, непокорную и гордую, как горный орёл.

Её звали Нинуа, но он звал ее Ниной.

А потом прибыл Шпанберг. И всё рухнуло в одночасье.

Первый же погром туземной деревни, первые же повешенные «за неповиновение», первые же сожжённые хижины — и мир, который Овцын так терпеливо выстраивал, разлетелся в прах. Туземцы взялись за оружие. Началась война. Настоящая, кровавая, беспощадная война.

Это еще не знал Овцын, но Шпанберг подготовил письмо, в котором оправдывает свои действия по аресту предшественника никакими там абстрактными воспитательными мотивами. Мартын Петрович обвинял Овцына в обучении туземцев огнестрельному бою. И вот это уже серьезно. Потери роты Шпанберга случились. И как раз в результате огнестрельного сопротивления туземцев.

И Надя встала во главе сопротивления.

— Пока здесь Шпанберг, мира не будет. Никогда, — сказал Овцын после того, как чуть было не утонул в своих воспоминаниях и фантазиях.

— Ваше благородие, — сержант Блудов подошёл ближе, голос его стал тише, почти умоляющим. — Я понимаю, что у вас там… на сердце. Но это безумие. Бежать — значит, признать себя дезертиром. А если ещё и к ней пойдёте… к туземцам… Вас объявят изменником. Предателем. Вашу фамилию вычеркнут из всех списков, а родных… Господи, да ведь и до родных могут добраться!

Овцын медленно поднялся с лавки. Выпрямился. Сейчас он не выглядел усталым, изломанным месяцем заточения. Наоборот — в нём будто проснулась какая-то внутренняя сила, железная, несгибаемая.

— Кузьмич, — произнёс он негромко, но твёрдо. — Я не бегу. Я иду исполнять свой долг. Тот самый долг, который давал, когда присягал государю. Защищать честь России. А не позорить её, как делает этот датский выродок. Ты разве же не читал Колониальный Устав? Я не нарушаю. Я защищаю.

— Но как…

— Я найду Нину. Объединю туземцев. Надо, так и выбью Шпанберга с острова. А потом поеду в Санкт-Петербург и доложу государю обо всём, что здесь творится. Лично. В глаза. Но я не хочу крови… я кое что смог сделать, чтобы выждать время и все изменится.

Сержант смотрел на своего командира во все глаза. Потом медленно, будто нехотя, усмехнулся:

— С ума сошли, ваше благородие. Окончательно. — Он помолчал, потом добавил: — Ну что ж. Значит, я тоже сошёл. Вдвоём веселее.

— Я за справедливость, — твёрдо произнёс Овцын, глядя сержанту прямо в глаза. — И за то, чтобы Российская империя имела здесь друзей, а не врагов. Ты посчитай, Кузьмич, сколько ресурсов, сил и средств понадобится для того, чтобы усмирить целый народ. А то, что они быстро учатся — это уже ясно. Видел, как обращаются с мушкетами? Через месяц они стреляют лучше иных рекрутов. — Он сжал кулаки. — Я приведу их к покорности — но не огнём, а честным словом. И уже тогда начну переговоры со Шпанбергом, имея за спиной силу. Силу союзников, а не покорённых рабов.

Он говорил — возможно, для сержанта, но скорее всё же для себя, оправдывая собственное решение. Слова звучали убедительно, логично. Но в глубине души Овцын знал: дело не только в политике и стратегии. Дело в Нине. В её тёмных, как ночное море, глазах. В её гордой осанке. В том, как она смотрела на него — без страха, без подобострастия, как на равного.

— Да что ж ты надумал, ваше благородие! — Сержант Блудов встал, подошёл ближе, и голос его стал жёстче, требовательнее. — Разве можно, чтобы православный на православного шёл? Миром всё это не закончится, сами же понимаете. Так ты готов стрелять? В своих? В русских людей?

Он бил по самому больному. По тому вопросу, который сам Овцын задавал себе каждую ночь, ворочаясь на прелых пальмовых листьях, не находя сна.

Лейтенант отвернулся к стене. Молчал долго. Потом медленно произнёс, словно выдавливая из себя каждое слово:

— А не будет православный православного убивать. Не случится этого. — Он обернулся, и в глазах его горела какая-то внутренняя убеждённость. — Не случится, Кузьмич. Потому что жена моя Христа приняла. Крестилась. По всем правилам. И многие с ней. Отец Пантелеймон сам совершал таинство. У иных я и крестным отцом стал. Они — мои дети во Христе!

— Так вы же повенчаться-то и не успели, — уже не так чтобы рьяно, а просто констатируя факт, сказал Иван Кузьмич. В голосе его была не злоба, а скорее печаль. Сочувствие.

— А ты не забыл, что поп наш, отец Пантелеймон, с туземными людьми ушёл? — Овцын усмехнулся горько. — А нового батюшку Шпанберг не привёз. Да и не хочет привозить, я думаю. Ему выгодно, чтобы здесь были дикари, а не новообращённые христиане с правами подданных. — Он прищурился, вспоминая. — Так что тут ещё и не понять, где правда, а где и преступление… Как там его… превышение полномочий чина или должности. — Он прикрыл глаза, вспоминая так называемый Колониальный устав. — Помнишь, Кузьмич, что там написано?

Сержант кивнул. Устав знали все — и офицеры, и нижние чины. Его зачитывали вслух перед отплытием, чтобы каждый понимал, на каких основаниях строится русская власть в новых землях.

Этот устав был главным документом, которым надлежало руководствоваться при выстраивании политики в русских колониях — чтобы они из колоний превращались в полноценные территории Российской империи, а не в подобие испанских энкомьенд, где туземцев обращали в рабство. И уж тем более не то бесчеловечное, что творилось в Северной Америке, на восточной ее части.

Там много было сказано о том, что как только туземец присягу примет на верность российскому императору, то получает неполный статус — как это обозначалось в уставе, «второй чин подданства». То есть, к примеру, он не мог избираться на какие-то должности, не мог считаться полноценным подданным Российской империи, но уже не являлся туземцем. Нечто среднее. Переходная ступень.

А вот если ко всему прочему подданный второго ранга принимал ещё и православие — то он тут же становился полноценным подданным. Между прочим, свободным. И — в отличие от других