Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

— Ты же понимаешь, что там, у Нади, почти все те, кто сбежал из крепости — все они вольные по закону? — Овцын говорил всё горячее, убеждённее. — Православие приняли, присягу тоже. А ведь Шпанберг троих расстрелял за то, что они что-то не так сделали. Православных расстрелял, пусть и туземных. Они скорее даже просто не поняли, что от них хотят. Приказ на их наречии отдал, а сам-то языка не знает — кричит, матерится, а они стоят, глазами хлопают. Вот он и велел их к столбу поставить. За неповиновение.

Овцын сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Троих, Кузьмич. Новокрещёных. Вольных людей. Без суда, без следствия. Просто так. Чтобы остальных попугать.

— Да понимаю я это… — задумчиво, глухо произнёс сержант. Он опустился обратно на свою охапку листьев, словно силы разом оставили его. — Только кровь лить я не хочу. И уж не взыщите, ваше благородие, но русский человек для меня роднее, чем туземец, душою так и не принявший православия до конца. Крещён — это одно. А сердцем принял — другое.

— Коли крещение состоялось — значит, принял, — отрезал Овцын. — Таинство есть таинство. Или ты, Кузьмич, в силу его не веришь? — Он смягчил тон, присел рядом с сержантом на корточки. — А то, что батюшка ушёл с ними — это тоже о многом говорит. Отец Пантелеймон не дурак. Более тридцати лет он на флоте, четыре похода, Азовскую кампанию прошёл. И вот ушёл. К туземцам. Потому что увидел, что здесь творится.

Овцын помолчал, потом кивнул в сторону маленького окошка, затянутого промасленной бумагой.

— Нам с тобой ничего не говорят. Но даже в приоткрытое окошко я вижу — раненые есть среди солдатушек. Много раненых. Шпанберг атакует деревни, а туземцы дают отпор. И будут давать. Пока не перебьют всех до единого — или пока их самих не вырежут. — Он встал, выпрямился. — Заканчивать всё это нужно. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Хоть кого спасти. Тут хорошие люди живут. Люди!!!

Сержант долго смотрел на своего командира. Потом вдруг спросил — неожиданно, резко, прямо в лоб:

— Уж не убить ли господина Шпанберга вы собрались?

Повисла тишина. Тяжёлая, гнетущая. Только где-то далеко кричали чайки да плескалась о берег волна.

Овцын не отводил взгляда. Смотрел сержанту в глаза — честно, открыто.

— Нет, — произнёс он наконец. — Не убить. Я не убийца, Кузьмич. И не палач. — Он провёл рукой по лицу, по небритой щетине. — Я хочу его отстранить. Законно. Арестовать и отправить под конвоем в Охотск, а оттуда — в Санкт-Петербург. Пусть адмиралтейство разбирается. Пусть государыня решает. Но для этого мне нужны свидетели. Нужны союзники. Нужна сила. — Он сжал кулак. — И я эту силу получу.

— А если он первый в вас выстрелит? — тихо спросил сержант. — Если прикажет стрелять своим людям? Что тогда?

Овцын медленно выдохнул. Потом ответил — и в голосе его не было ни сомнения, ни страха:

— Тогда я буду защищаться. И отвечу. Но первым стрелять не стану. Даю тебе слово офицера.

Блудов молчал ещё с минуту. Потом кивнул — коротко, по-солдатски.

— Ладно, ваше благородие. Коли так — то я с вами. До конца.

На некоторое время даже Овцын задумался. Ведь это было бы хорошим решением вопроса — быстрым, окончательным, бесповоротным. Если бы Шпанберг внезапно умер — от болезни, от несчастного случая, от руки взбунтовавшихся туземцев — тогда старшим офицером оказался бы он, Дмитрий Леонтьевич. И, учитывая то, что никаких официальных обвинений или решений об аресте Овцына так и не последовало, всё встало бы на свои места. Просто и без лишних вопросов.

Мартын Петрович всё ещё хотел замять дело мирно. Овцын понимал это по тому, как осторожно датчанин себя вёл. Никаких официальных бумаг. Никаких рапортов в Охотск. Пока… все же «солому подкладывал» себе Шпанберг.

А пока «временная изоляция» непокорного офицера. Шпанберг, видимо, рассчитывал, что если немного посидит Дмитрий Леонтьевич в казённой избе, то придёт в себя, остынет — и можно будет потом поговорить спокойно, по-человечески. Найти компромисс. Поделить власть.

Но опять же — всё слишком затянулось. Месяц молчания, месяц унижения. За месяц компромиссы умирают. Остаётся только ненависть.

Овцын отогнал от себя тёмные мысли. Выдохнул. Посмотрел сержанту прямо в глаза.

— Я его убивать не буду. — Голос его звучал твёрдо, без колебаний. — И если у меня будет кто-то, кому я могу отдавать приказы — такого приказа не последует. Даю тебе слово.

— Мне? Чай не благородный я.

— Тут? Благородный. Еще в офицеры произведем тебя. По Колониальному Уставу Уставу можно…

На самом деле Овцын всё ещё надеялся на то, что его записка, переданная через представителя Тайной канцелярии, дошла куда надо. Пусть и ходят слухи о том, что Витус Беринг недостаточно решителен. Что он хороший мореплаватель и первооткрыватель земель, но как администратор никак не тянет — ибо не обладает должной жёсткостью там, где нужна жёсткость, и гибкостью там, где это необходимо.

Но Овцын уже знал — точно знал, — что в окружении Беринга есть человек, у которого имеется письмо от самой государыни. Разрешительная грамота. И в случае различных спорных моментов именно этот человек должен принимать решения или влиять на решения Беринга.

Кто именно — не знал никто. Даже тот представитель Тайной канцелярии, который был в отряде Овцына и который, будучи раненным, признался, что таковым является, — даже он не понимал, кто же за серый кардинал находится рядом с генерал-губернатором так называемых Заморских русских владений. Тень. Невидимая рука государя.

И если записка дошла — если тот Человек узнал, что здесь творится, — то, возможно, помощь уже в пути. Есть вероятность, что через месяц, два, придёт корабль с новыми приказами. С отстранением Шпанберга. С восстановлением Овцына в должности.

Но ждать месяц, два — это значит позволить датчанину укрепиться окончательно. Это значит смотреть, как гибнут люди. Русские, пусть и туземцы, новокрещёные.

Больше половины всего отряда Овцына уже после его ареста, было отправлено на Гавайи — якобы для усиления тамошнего гарнизона. А оттуда их должны были переправить в Охотск. И они могли бы сообщить нужное и кому нужно. Инициативные там были, не оставили бы своего командира.

Но всё это настолько долго! Туда — не менее месяца пути, даже на таких быстроходных бригантинах, которые сейчас всё больше начинают бороздить северную часть Тихого океана. Там ещё