День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

Они чокаются и отпивают.

Сигнальчик. Записываю себе на подкорку, надо послушать как-нибудь.

Дальше стол, где собрались натуральные забулдыги. Здесь образуется новая компания.

— Водку или вино? — спрашивает один из мужиков своих товарищей по столу.

У него отсутствуют два передних зуба, но он ведёт себя как вожак, как предводитель племени алконавтов.

Он извлекает из своих карманов смятый, как его душа, рубль.

Я морщусь. Мой желудок всегда очень плохо переносит смесь пива с вином или водкой.

— Давай ерша… — требует его сосед, и меня аж передёргивает.

Это название ассоциируется у меня с неприятными ощущениями — словно проглатываешь колючую рыбу или прочищаешь желудок проволочным ёршиком.

Я как-то читал, что в дешёвых кабаках в 19 веке стояли специальные ёмкости, куда сливали недопитые остатки водки и пива.

Эти ёмкости назывались «ёршами», и их содержимое пользовалось спросом у посетителей, которым не хватало денег на полноценные напитки.

После революции кабаки исчезли, но название «Ёрш» осталось и перекочевало в советские пивные и рюмочные.

Так ли это, я не знаю, но знаю точно, что жесточайшее похмелье после того, как пьют пиво, замешанное с водкой, обеспечено.

В моей прошлой жизни поговорка «пиво без водки — деньги на ветер» была самой любимой среди врачей-наркологов, откачивающих алкашей.

В компании не все спешат скинуться на водку, видно, что бюджеты у многих ограничены.

Тогда предводитель начинает мотивационно-психологическую атаку:

— Скидываемся, не жлобимся! Водку сегодня можно купить только с чёрного хода, сумма требуется усиленная! Прошу обратить на это внимание и занести в протокол!

Он достаёт ещё один рубль и бросает на стол. Люди, стоящие за одним столом, лезут в карманы и достают оставшиеся монеты.

— К тому же гонцу полагается фронтовые пятнадцать капель, кто пойдёт?

Высокий и статный в прошлом мужик с испитым офицерским лицом интересуется:

— А кто сегодня из продавщиц работает? Алка или Ирка?

— Ирка.

— Нет, сегодня не моя очередь. Ирка не даст, после прошлого раза она вообще озверела, — признаётся усатый мужик, возможно в прошлом красавец и любимец женщин.

Все сочувственно кивают, видимо, офицерское лицо разбило сердце продавщице Ирке, и это известно всем завсегдатаям.

Ловлю себя на мысли, что перестал ощущать резкие запахи и нахожу атмосферу в пивнушке даже домашней.

Я ещё раз окидываю зал взглядом. Где же искать Анатолия? К кому из них подойти?

И тут я вижу в углу одинокого мужичка, цвет его кожи похож на цвет кожи Анатолия.

Именно к нему я и направляюсь.

— Здравствуйте, можно спросить? — говорю, останавливаясь рядом и стараясь выглядеть расслабленным и своим. — Не подскажете, где тут Анатолия найти? Художника. Говорят, он тут бывает.

Бомж чуть приподнимает бровь, будто взвешивает, стоит ли вообще со мной разговаривать, потом выносит вердикт:

— Понаехали! Москва не резиновая, — но тут же меняет гнев на милость, — спроси у дипломата.

— Дипломата?

Он кивает в сторону трёх других таких же бродяг, как и он сам, за столиком в углу.

— Спасибо, — отвечаю я и направляюсь к указанному столику.

«Дипломат» оживлённо что-то рассказывает.

Голос у него не хриплый, а неожиданно густой, почти театральный, и говорит он так, будто перед ним не пара собутыльников, а целый зал.

— … И вот, значит, заходит ко мне Сергей Эйзенштейн — сосед мой, с пятого этажа, кается, твердит: мол, тот ребёнок в коляске на Потемкинской лестнице в Одессе — самый настоящий был, не кукла.

— Дипломат, подожди… В прошлый раз ты всё то же самое рассказывал про ребёнка и Андрея Миронова в «Берегись автомобиля», когда он на мотоцикле в бабу с ребёнком переодевается, а потом выбрасывает дитя как полено в кусты.

Рассказчик заикается.

— Да? — а потом тут же продолжает, — ну и что? И там, и там дети настоящие были.

По скучающим лицам его слушателей видно, что эту байку они слышали не раз в самых разных вариациях.

Воспользовавшись паузой, я вклиниваюсь в беседу:

— Простите, пожалуйста, вы же дипломат?

Он поворачивается ко мне, приосанивается, проникается каким-то глубоким чувством собственного достоинства, смотрит на окружающих, потом кивает:

— Слушаю вас.

— Извините, не подскажете, где найти Анатолия? Художника. Мне сказали, он тут бывает.

— Молодой человек, а вы знаете, почему меня называют дипломатом?

— Нет.

— Поверьте, это прелюбопытнейшая история, вам понравится.

Не дожидаясь моего одобрения, он начинает подробно рассказывать, что он простой, но очень талантливый парень, после окончания десятилетки приехал из поступать в МИМО, сдал все экзамены на отлично, но без пяти минут гений советской дипломатии с фамилией Козырев срезался на немецком, получив двойку на последнем вступительном испытании.

Судя по возрасту рассказчика, это произошло минимум лет двадцать или тридцать назад.

Его друзья чуть не засыпают стоя. И этот рассказ тоже, видимо, слышали уже сотни раз.

Я делаю вид, что поражён несправедливостью, обрушившейся на простого, но талантливого парня из Чусовой, и возвращаю его к своему вопросу:

— Это правда очень интересно, и где-то трагично, но вы не могли бы подсказать, где найти Анатолия?

Уголки губ несчастного ползут вверх, он вымученно улыбается, принимая моё сочувствие, и несколько раз щёлкает пальцем по пустой кружке.

Звон бокала чётко сигнализирует мне, что Козырев не намерен бесплатно делиться интересующей меня информацией.

— Молодой человек… Дипломатия — это искусство возможного… Так сказал Горчаков.

Мне хочется его обматерить, ответить, что дипломатия — это искусство послать человека по адресу, но сделать это так, чтобы он предвкушал путешествие, и это сказало армянское радио, но дипломатично умалчиваю.

На кону информация о Верховенском в изменяющемся 26 июля.

Поэтому киваю и, не дожидаясь лишних слов, беру его кружку со стойки.

Хочешь, чтобы я заправил тебя пивом? Не вопрос. Заправлю.

Но как только подхожу к автомату, понимаю, что у меня очевидная проблема: нужны монеты, а у меня крупные купюры.

Все мои попытки разменять сто рублей ни к чему не приводят: у мужиков просто не оказывается размена на такую крупную сумму.

Все шугаются от меня как от чумного.

Замечаю, как два неприятных мужика из угла косятся на меня.

Один — в кепке, надвинутой на глаза. Второй — с мясистым лицом в оспинах и чёрными кругами под глазами.

Первый поднимается, подходит ко мне.

— Давай я тебе разменяю твой стольник.

Его плохие зубы и татуировки на кистях говорят о том, что он и его приятель — постоянные