"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

надо дышать, а ей — нет, и песня шла, не прерываясь нигде. И голос был молодой. Тёплый, сильный, большой — голос женщины, которой она была, когда этих стен ещё не достроили.

Песня была старинная, прощальная — из тех, что поют гостям на разъезд, желая доброй дороги. Слова были из другого века, половину их давно никто не носил, но что они значат, понимал каждый. Мёртвая пела живым о дороге домой.

Холод шёл от круга волнами, и с каждым куплетом волна доставала дальше — до столов, до колонн, до дверей. Огоньки тускнели, сворачивались и жались друг к другу, как воробьи в стужу. К середине песни зала стояла в полутьме, и пар от общего дыхания поднимался в этой полутьме одним облаком.

Лорд Мат стоял в первом ряду, и один раз — единственный за весь этот день — по лицу его прошло что-то, что не было по размеру.

А потом песня добралась и до неё, и Айра перестала. Считать. Мерить. Помнить, где дверь. Спохватилась она уже после — и спохватываться не стала.

Девочки не пели. Они стояли по обе руки от матери и беззвучно выговаривали слова — они знали их все. Песня была их времени. Единственное в этой зале, что было их.

Этой зимой отсюда дважды увозили своих — раз ночью, раз среди дня, и оба раза молча. Слова тогда нашлись только у каменного стража.

Теперь их допевала мёртвая.

Айра нашла взглядом Кейру.

Кейра стояла у колонны, рядом с Ним, очень прямо, и глаза у неё были закрыты.

Песня кончилась тихо, на полуслове, как гаснет свеча. Никто не зааплодировал. Никто не пошевелился, пока Графиня шла через пустой круг обратно к стене, — и стена приняла всех, светильник, как всегда, последним.

Огоньки разгорались обратно долго.

Бал кончился не музыкой — морозом.

До «завтра» оставалось меньше часа.

Глава 22. Печать

Глава 22. Печать

После песни зала оживала неохотно, как оживает рука, которую отлежали.

Огоньки разгорелись, музыканты сыграли что-то короткое, разъездное, но танцевать под него уже никто не пошёл. Гости тянулись к дверям и к лестнице, распорядитель стоял в самой стремнине этого потока и переводил его руками, как переводят воду: столичных — на гостевой ярус, своих — в коридоры, шубы — к шубам. Из распахнутых дверей несло ночным морозом, и мороз этот после Графини казался почти домашним.

Кот из горы шуб ушёл. Вмятина осталась, и гости разбирали верхнюю одежду с осторожностью людей, которые точно знают: там кто-то был.

Верен отделился от своей колонны. Стакан он всё ещё держал обеими руками.

— Пост сдан. Стакан казённый, верну под опись. Вернее, поставлю на место, пока никто не видит, — это быстрее, чем под опись.

— Ты из него хоть отпил за вечер?

— Нельзя. Человек, который пьёт из своей маскировки, теряет маскировку. — Он подумал. — И стакан.

Юст прошёл мимо с листом под мышкой, торжественный, как знамя. Пункт, если верить лицу, дописался пятнадцатый.

У гардеробной столичная дама в лисьей шубе долго смотрела на кошачью вмятину в мехах, потом на своего спутника. «Сквозняк», — объяснил спутник. Дама надела шубу не сразу и до самого возка держала её от себя чуть дальше, чем носят.

Тай выдралась из дверного проёма — за вечер она вросла в него так основательно, что теперь дверям, кажется, чего-то не хватало, — и пошла к Айре через залу, на ходу вытаскивая из рукава что-то завёрнутое в салфетку.

— Держи. Со стола смела, пока не унесли. Там всё равно никто не ел, все стояли и мёрзли красиво.

В салфетке был пирог с ливером, ещё тёплый.

— Ты моя добытчица.

— Я знаю. — Тай зевнула так, что где-то хрустнуло. — Всё. Уводим тебя. Слышала, что начальство велело? Одну не оставлять.

Велено это было шёпотом. В танце, на развороте, на самое ухо — так, что ближе не бывает. Айра была готова поручиться: между тем шёпотом и дверями, в которых стояла Тай, лежала вся зала.

— Ты стояла в дверях.

— Стояла.

— На другом конце залы.

— Ну. — Тай смотрела ясно и терпеливо, как на человека, который никак не сообразит очевидное. — Когда про тебя говорят важное, у меня оно само громчеет. Слух такой. На своих.

Спрашивать, как устроен этот слух, Айра не стала. У некоторых вопросов про Тай не было дна — она проверяла.

— Так вот. — Тай подняла палец. — Буду спать у тебя на пороге, как легендарный страж. Или нет, лучше на кровати, а ты на пороге, ты мельче.

Идти было недалеко: из залы колоннадой, потом переходом, потом — лестница. Народ схлынул быстро — академия умеет расходиться, когда впереди сон, а позади мороз. Гул отставал и глох.

Айра дожёвывала пирог и считала повороты — сама не зная зачем. Привычка вернулась сразу после песни, как возвращается зрение, если проморгаться.

Крик пришёл слева.

Из западной колоннады, издалека, из темноты — короткий, мужской, оборванный на середине, будто голос выключили. И следом — звук, который она узнала телом раньше, чем головой: так падает человек. Не вещь. Человек.

Улица три года учила её одному и тому же: от крика уходят. Крик — это чужая беда, а чужая беда быстро может стать и твоей собственной.

Но голос был Серака.

Она уже бежала. Салфетка осталась лежать где-то за спиной, Тай крикнула «Стой!» — и это «стой» тоже осталось за спиной, вместе со светлым переходом, вместе со всем.

«Сегодня не оставайтесь одна. Ни на минуту». Ни одну его просьбу она ещё не нарушала так быстро и с такой охотой.

В западной галерее не горело ничего.

Колоннада уходила в темноту одинаковыми пролётами, и темнота эта была ей не помеха — темнота вообще была единственным, что сегодня играло за неё. Айра видела: длинный пустой пол, ниши с казёнными вазами, лунные квадраты от высоких окон. И у третьего окна, на границе света и тени, у постамента — лежал человек.

Серак лежал лицом вниз, неудобно, подвернув руку, как не ложатся сами. От его головы по каменной плите расползалась тёмная лужа — медленно, словно нехотя.

Она упала рядом на колени. Пальцы — к шее, под челюсть, туда, где бьётся. Толчок. Ещё толчок — медленный, глубокий. Живой. Пальцы стали липкими.

— Серак. Серак!

Он не ответил. У виска, за ухом, волосы