"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Через тебя сейчас никто не прошёл?

— Прошли трое. — Он не поднял головы. — Двое с кухни, один с пустым подносом.

— Молодой, в чёрном?

Серак домотал и наконец посмотрел на неё.

— С подносом был пожилой. Хромает. Я его весь вечер вижу.

Ну конечно.

Айра вернулась к своей колонне и только там посмотрела на левую руку.

На белой перчатке Ним, у самого запястья, там, где легли три пальца, осталась серая пыль.

Немного, на два ногтя. На белом она была видна отчётливо и не была видна никому.

Айра держала руку опущенной и не стряхивала.

Один стул. Завтра.

Три слова, из которых понятны были два, и оба ничего не объясняли.

Один стул. Ну прекрасно. Целый один стул. Главное, что не два стула. Один. Я попала в какой-то дурацкий клуб загадки-без-разгадок и мне тут совсем не нравится.

Стряхивать золу она не стала. Собственную улику не стряхивают, даже если, кроме тебя, её никто не видит.

Тройной круг объявили в одиннадцатом часу.

Это был длинный танец, с переменой пар, и в академии его не любили за то, что в нём нельзя отсидеться: круг шёл, пары менялись, и танцевали в итоге со всеми, с кем не собирались. А кто не выходил сам, того выводили — на каждой перемене крайние втягивали в круг ближайших из стоящих, и отказываться было не положено: на том тройной и стоял. Говорили, что в прошлом году двое из Архива пытались улизнуть, так их потом сам Брек отловил и наложил на них такие чары, такие чары... тут обычно люди выдумывали всякие глупости, которые Айра не слушала.

Благо сегодня всё вроде бы шло спокойно.

Первым в круг вышел ректор.

Айра знала, как он ходит, и по этому знанию видела то, чего не видел никто: он вышел точно на счёт, как выходят на работу. Мантии на нём сегодня не было — тёмный сюртук без единого знака дома, застёгнутый на всё. Адалис Кер положила руку ему на предплечье, и они пошли первым кругом, и зала посмотрела на них столько, сколько положено смотреть на то, о чём и так все давно договорились.

Они танцевали безупречно.

Айра стояла у колонны, смотрела и разбирала это по частям, потому что разбирать по частям было единственным, что у неё сейчас работало.

Расстояние между ними держалось всё время одно и то же. Ни разу не сбилось — ни на повороте, ни на смене. Он вёл её и не смотрел на неё. Она держала лицо и не смотрела на него. Двое очень хорошо воспитанных людей исполняли танец так, как исполняют обязательство перед третьими лицами.

Красиво. Как выкладка в дорогой лавке: всё одного мастера, всё сочетается, цена не написана.

Мысль была старая, из-под ворот, и однажды она в неё уже пряталась.

Второй раз не сработало.

Слева, между рёбер, кольнуло — горячо и коротко, без всякого предупреждения, — и к её дару это не имело ни малейшего отношения. Она знала точно, потому что дар свой знала: он холодил пальцы и давил за глазами. Это было другое, ниже и глупее, и разрешения оно не спрашивало.

Айра постояла с этим столько, сколько нужно, чтобы обозвать это про себя как следует, отвернулась к чайному столу и взяла стакан, который был ей не нужен.

Круг сменился.

Она не поняла, как это вышло, — просто фигура развернулась, и Адалис Кер оказалась перед ней, и рука в тонкой перчатке легла ей на лопатку.

— Вы танцуете лучше, чем я думала, — сказала Адалис.

— Меня учили три дня.

— Меня — двенадцать лет. Разница не так велика, как хотелось бы моей матери.

Вела она свободно и легко, и вести её было незачем: она сама вела всё, к чему прикасалась.

— Вам скучно? — спросила Айра.

— Мне всегда скучно, адептка. Это не жалоба, это устройство. — Поворот. — Вы весь вечер стоите у колонны и смотрите. Скажите, вы кого-то ищете или от кого-то прячетесь?

— Считаю.

— Что считаете?

— Всё.

— Похвальное занятие. Я в вашем возрасте считала приданое. Оказалось, зря.

Поворот. Ещё поворот. Медные волосы в свете огоньков были почти рыжие.

А потом Адалис наклонилась — самую малость, настолько, насколько наклоняются в этой фигуре, — и заговорила другим голосом. Тем, каким говорят по делу и один раз.

— Одна вещь, адептка. Возьмите даром, мне не жалко.

— Слушаю.

— Когда он скажет вам что-то не для зала, — Адалис не назвала, кто «он», и не посмотрела в ту сторону, — не отвечайте телом.

Айра не сбилась с шага. Это стоило ей всего, что у неё было.

— Не понимаю.

— Понимаете. — Голос у Адалис не дрогнул. — Мужчины в этой зале не видят ничего. Женщины видят всё. Половина из них смотрит именно на это, и не по злобе, а от скуки: им тут больше не на что смотреть.

Фигура пошла к развороту.

— Лицо у вас хорошее. Держите его и дальше. А тело врёт. Оно всегда врёт первым, и на него смотрят раньше, чем на лицо.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что мне двадцать пять и меня этому учили двенадцать лет. — Разворот. — А вас никто не учил, и мне почему-то не хочется смотреть, как вы будете учиться сами.

Круг сменился.

Адалис отступила на положенный шаг, наклонила голову — вежливо, безупречно, как всё, что она делала, — и ушла к следующей паре.

Айра осталась в круге.

И следующим был он.

Она уронила перчатку.

Не нарочно — вот что было хуже всего. Она стягивала правую, потому что перчатка была велика и на развороте поехала, и в тот момент, когда фигура развернула её лицом к нему, вещь просто выскользнула из пальцев и легла на паркет между ними.

Он наклонился первым.

Поднял, выпрямился и подал ей — на раскрытой ладони, как подают, а не как возвращают.

Айра взяла перчатку двумя пальцами, за самый край, не коснувшись ладони.

Она сделала это раньше, чем подумала. Так она брала всё и у всех — три года, каждый день, у скупщиков, у лавочников, у стражи: чужая рука рядом с твоей — это всегда чужая рука рядом с твоей.

Выучка, не осторожность.

— Благодарю.

— Она вам велика, — сказал ректор.

—