"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

его знала в лицо — красный, с Клинка, из тех, кого весь семестр называли «братишка», потому что имени его никто не выучил. Судя по походке, вечер у него складывался удачно и, возможно, не с первого стакана.

К тому часу у шнура было пусто: столичные гости разом вспомнили о делах у дальних столов. Три дамы в мехах остались у перил одни, и через шнур от них тянуло стужей.

Первокурсник увидел трёх дам. Что меха на них вышли из моды раньше, чем он родился, что стояли дамы слишком одни и что пар от дыхания шёл здесь только у него самого — этого он не заметил. И, будучи, надо полагать, воспитанным юношей, поклонился.

— Позвольте пригласить, — сказал он младшей дочери.

Зала не замолчала: зала была шумная и ничего не заметила. Замолчали только те, кто стоял близко, — и молчание это пошло по галерее с той скоростью, с какой в академии расходятся плохие новости.

Стража у шнура окаменела. Слуга со светильником очень медленно повернул голову.

Девочка не двинулась.

Она посмотрела на протянутую руку — снизу вверх, потому что была маленькая, — а потом задрала голову к матери.

И это был совершенно живой взгляд. Так смотрит ребёнок, которому нельзя, но очень.

Графиня повернулась.

Айра, стоявшая внизу и на три четверти скрытая колонной, видела её лицо целиком. И увидела то, чего в этом лице не было ни разу — ни на дороге, ни в ночной галерее.

Графиня посмотрела на живого человека с интересом.

Она рассматривала мальчишку долго, спокойно и очень внимательно — как рассматривают вещь, которую сто лет считали известной. Потом наклонила голову, тем же движением, каким кланяются, только чуть-чуть.

— Благодарю вас, — сказала Графиня. — Она не танцует с живыми. Это не невежливость.

Первокурсник, к его чести, поклонился ещё раз — и только после этого начал понимать. По лицу его прошло всё сразу: и понимание, и мороз, и весь остаток жизни, который ему теперь предстояло прожить с этим.

— П-прошу прощения.

— Не за что. — Пауза у неё была долгая, холодная и совершенно нечитаемая. — Ей приятно.

Мальчишку увели свои — быстро и молча.

Айра посмотрела наверх ещё раз.

Девочка стояла у перил и глядела ему вслед. Мать её не поправила и не сказала ничего.

Ним ждала у третьей колонны, там, где договаривались, и стояла так, как стоят люди, которые пришли на четверть часа раньше и не признаются в этом.

— Играют наш.

— Который наш?

— Тот, который мы учили. — Ним посмотрела на неё снизу вверх. — Я три вечера считала такты, чтобы его узнать. Он третий по счёту.

Айра посмотрела на круг под люстрой.

Круг был полон. Там танцевали старшие курсы, гости из тех, что сошли с галереи, чей-то преподавательский состав. Триста человек стояли вокруг и смотрели.

— Там людно.

— Там всегда людно, — согласилась Ним. — Поэтому и не видно, кто как танцует.

Логика была железная, как у Ним и полагалось.

Они вышли в круг.

Первые такты Айра ничего не соображала: слишком много света, слишком близко чужие плечи, и пол под ногами был не тот, что в тупичке у кладовой, — паркет, скользкий, чужой.

— Локоть, — сказала Ним.

Айра нашла локоть.

— Не смотри вниз.

— Там мои ноги.

— Они на месте.

Ним вела.

Она вела так же, как делала всё остальное, — точно, без лишнего и совершенно уверенно, и от её ладони на лопатке шло то же, что три вечера подряд шло в тупичке: пол будет там, куда Ним поставит ногу.

И она не считала вслух.

Айра поймала это на третьей фигуре и потом уже не могла разучиться слышать. Ним не шевелила губами. Ним не отбивала первый такт. Ним, которая пересчитывала людей в очередях, заначки, жетоны и чужие мысли, — три минуты подряд не считала ничего.

Три зимы её этому учили. За три минуты она израсходовала их все, и было видно, что не жалеет.

Круг шёл. Свет от огоньков лежал тёплыми пятнами. Где-то за спиной шумела вся зала, и никому там не было ни малейшего дела до неё с Ним, и это оказалось лучшей частью.

— Ты не считаешь, — сказала Айра.

— Я танцую.

— Это заметно.

— Это и есть смысл, — сказала Ним.

На последней фигуре Айра всё-таки задела её ногу — в четвёртый раз за четыре дня. Ним не сказала ничего, довела до конца и остановилась там, где полагалось, — на своём месте, будто отмерила его лентой.

— Спасибо, — сказала она.

— Тебе спасибо.

— Мне не за что.

— Ним. — Айра посмотрела на неё. — Мне девятнадцать лет. Меня сегодня первый раз в жизни пригласили танцевать.

Ним подумала над этим со всей серьёзностью, с какой думала над всем.

— Значит, я успела первой, — сказала она наконец и пошла к колоннам.

На третьем шаге у неё зашевелились губы.

Айра постояла ещё в круге.

Триста человек в этой зале, и почти каждого сегодня кто-нибудь пригласил.

А меня — девочка со своей ложкой. Из трёхсот, если разобраться, у меня самый честный.

Подавальщика она заметила потому, что он подошёл не с той стороны.

Подносы в этой зале ходили по кругу, вдоль стен, против часовой стрелки — это она срисовала в первые полчаса, как срисовывала всякое движение во всяком месте, где оказывалась. Все шли одинаково. Этот пошёл поперёк.

Молодой парень в казённой чёрной паре, с подносом на левой руке — обычный: таких по списку распорядителя сегодня ходило четырнадцать. Он остановился перед ней, чуть наклонился и подставил поднос.

Айра взяла стакан правой рукой.

А левую он придержал.

Не схватил — придержал: тремя пальцами под запястье, снизу, коротко, тем движением, каким помогают удержать равновесие, если человек оступился. Со стороны это было именно так и никак иначе быть не могло.

— Один стул, — сказал он негромко. — Завтра.

И пошёл дальше — поперёк круга, тем же неправильным путём, между двумя разговаривающими, за колонну.

Айра повернула голову.

За колонной стояли двое старших с Архива и обсуждали, кто сегодня чей воротничок узнал. Подавальщика за колонной не было. Не было его и дальше, у чайного стола, куда ему полагалось идти следующим, и у восточной стены, где стоял Серак и не пропускал никого.

Она подошла к