Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

его глаза до сих пор болели от кропотливого изучения тысяч крохотных дырочек, которые он сам и прокалывал. Восемь часов без отдыха он находился в каморке-изоляторе с закрепленными на груди, локтях и коленях электродами – Авель замерял ему пульс и давление.

Тесты не имели никакого отношения к ежедневным программам, которые Авель теперь составлял для своего отца, и Фрэнсису было трудно сохранять терпение для их прохождения. Сперва Авель проверил способность доктора обрабатывать предписанный набор инструкций, поручив тому сделать перфокарты для калькуляции компьютером экспоненциальных функций и для расчета числа пи с точностью до тысячного знака; потом – уговорил Фрэнсиса на написание программы для вычисления колмогоровской сложности[32] произвольной строки. Как только доктор неосознанно зацикливался на одном и том же участке кода, отвлекался на что-то или скучал, компьютер, отслеживающий его прогресс, реагировал резким звуковым сигналом, лишь больше запутывая и способствуя ошибкам; после нескольких часов такой работы машина «жужжала» на него с интервалом в пару-тройку секунд, будто раззадоренная пчела. Фрэнсис, наконец, доковылял до двери, запутавшись в проводах электродов, и, к своему неудовольствию, обнаружил, что та заперта – якобы для того, чтобы пожарные учения не помешали ему, – а затем увидел через маленький иллюминатор, что компьютер в кабинке снаружи работает и вовсе без присмотра.

Когда стук Фрэнсиса в стену разбудил Авеля и вытащил его из дальнего конца соседней лаборатории, тот почти разозлился на доктора за то, что тот пожелал прекратить эксперимент.

– Черт возьми, Авель, я уже три недели пытаюсь разобраться с этими вещами. – Доктор поморщился, когда юноша отсоединил один из электродов, резко сорвав пластырь с его груди вместе с пучком волос. – Ты подсунул мне алгоритмически неразрешимую задачу. У меня уже ум за разум заходит. – Порой Фрэнсис задавался вопросом, не этого ли хочет Авель – свести его с ума. – Думаю, я имею право на благодарность!

– Но вы же согласились наблюдаться три дня, док, – терпеливо втолковывал ему Авель. – Как известно, пиковые данные чаще всего получаются в заключительные часы. И тут самое главное – классификация ваших ошибок. Незавершенный эксперимент теряет всякий смысл!

– Он и так бессмысленный. Говорю же, с точки зрения математики эта задача…

– А если предположить, что она все-таки разрешима? – перебил его Авель. – Пока все не упирается в апериодические числа, работа спорится.

Но Фрэнсис закусил удила:

– Нет, Авель, хватит с меня на сегодня. Я, наверное, постарел и соображаю не так шустро, как раньше. Кроме того, у меня есть другие обязанности, от которых нельзя уклоняться.

– Они почти не отнимают времени, доктор. Честно, вы мало чем нагружены сейчас.

Крыть было нечем. За тот год, что Фрэнсис безвыходно провел под куполом, находчивый Авель значительно упростил себе, да и остальным, ежедневную рутину. Он выбил им обоим уйму свободного времени… и все же, при всех этих вводных, жизнь на борту корабля оказалась на поверку куда более утомляющей, чем ожидалось. Суровый распорядок, практически полное отсутствие чего-то, чем можно бы занять и развлечь ум – здесь даже книг не было, – вкупе с ограниченностью здешнего контингента привели к тому, что доку Фрэнсису стало все труднее поддерживать имидж доброго просвещенного друга следующих в Великое Ничто эмиссаров человечества. Веселый нрав былых дней в нем понемногу угасал, и погружение в мертвенную летаргию, с трудом и без особого на то желания преодолеваемую жителями Станции, виделось неизбежностью. Матфей Грейнджер заперся у себя в каюте, переложив обязанности на плечи Авеля; а вот отец и сын Питерсы маниакально сосредоточились на исполнении долга – теперь их было ничем не выманить с капитанского мостика. Женщин вовсе было не видать, не слыхать – они объединились в какой-то отдельный, довольно-таки загадочный культ. Иногда Фрэнсис с горькой насмешкой говорил себе: «А я ведь порой близок к тому, чтобы, как и они, поверить в полет к Альфе Центавра. Знал бы генерал Шорт – посмеялся бы. И ведь никакого Приведения в Кондицию, оказывается, не нужно». В гипнолектории, к слову, он не появлялся – прекрасно понимая, что Чалмерс и Шорт могут очень эффективно использовать против него технологии низкочастотного аудиального внушения.

Когда в половине седьмого он пришел ужинать, то выяснилось, что пятнадцатиминутная задержка дорого ему обошлась.

– Сегодня в двенадцать часов дня режим вашего питания переменился, – информировал его Бейкер, захлопывая раздаточное окошко. – У меня уже ничего не осталось.

Фрэнсис пытался воззвать к его совести, но Бейкер был неумолим:

– Я даже не подумаю ради вас торчать у подъемника лишь потому, что вам недосуг было ознакомиться с сегодняшним расписанием, доктор!

Покинув столовую, Фрэнсис столкнулся с Авелем и попробовал убедить его вмешаться в этот дурацкий конфликт.

– Ты даже не поставил меня в известность, дружище. А ведь я весь день провел, словно каторжник, – привязанным к твоей глупой автоматике!

– Но пока вы возвращались в лабораторию, доктор, – тут же возразил Авель, – вы трижды проходили мимо объявлений. Их нужно читать. В любое время что-то может измениться, а вы даже и не узнаете. Боюсь, теперь вам придется подождать…

Фрэнсис вернулся в свою кабину, подозревая, что внезапные изменения стали местью за прекращение теста. Ему следовало бы быть более дипломатичным с Авелем, иначе молодой человек мог превратить его жизнь в ад, буквально заморив его голодом до смерти. Сбежать из-под купола было уже невозможно – Департамент издал закон, согласно которому любого, кто совершал несанкционированное проникновение на территорию симулятора миссии к звездам – неважно, с какой из сторон, извне или изнутри Станции, – ждали трибунал и как минимум двадцать лет тюрьмы. Это, разумеется, была своего рода «осадная мера» против Фрэнсиса – и пока что он с ней мирился.

Провалявшись на койке часок-другой, доктор покинул каюту в восемь – ему предстояло инспектировать, герметичны ли переборки, окружающие противометеоритный щит на палубе Б. Он выказывал подчеркнуто серьезное отношение к своим служебным обязанностям только потому, что иллюзия сопричастности к делам команды начала одаривать странным утешением его самого.

Датчики герметичности были размещены на контрольных пунктах с интервалом в десять ярдов по периметру узкого кондуита[33], идущего параллельно главному коридору. Одиночество и умиротворяющее гудение аппаратуры космолета приносило доку Фрэнсису поистине дивное ощущение свободы и независимости.

– Земля, конечно, вращается вокруг Солнца, – приговаривал он, проводя поверку датчика. – С другой стороны, Великий аттрактор стаскивает всю солнечную систему в сторону созвездия Гидры со скоростью примерно четыреста миль в секунду, навстречу столкновению и краху. Иллюзорно ли от этого бытие людей на Земле? О, это вопрос комплексный…

Вдруг что-то прервало его раздумья.

Стрелка на