Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

В его действиях не было сострадания. Только расчёт. Только результат.

Да, он спас человека. Оказался прав насчёт диагноза. Но это не оправдывает то, как он это сделал.

Мониторная встретила нас тишиной. На экранах всё ещё мелькали картинки из палат — турнир продолжался, несмотря ни на что. Участники работали, не подозревая о том, что произошло.

Барон стоял у окна, нервно вертя в пальцах пустой бокал. Кобрук сидела в кресле, скрестив руки на груди. Их лица были напряжёнными, серьёзными.

Они видели всё. От начала до конца.

— Оставьте нас, — сказал я.

Барон открыл рот, явно собираясь возразить. Наверняка хотел сказать что-то про «мы имеем право знать» или «это касается всех нас». Но Кобрук положила руку ему на локоть и едва заметно покачала головой.

Они вышли молча, тихо прикрыв за собой дверь.

Грач стоял посреди комнаты, сутулясь, как провинившийся школьник в кабинете директора. Без капюшона он выглядел ещё хуже, чем в палате. Резкий свет мониторов подчёркивал каждую морщину.

Я представлял себе гения из Владивостока иначе. Уверенный в себе вундеркинд с холодным взглядом и высокомерной улыбкой. Человек, который смотрит на окружающих сверху вниз, потому что знает — он умнее.

А передо мной стоял сломанный человек. Издёрганный, уставший, больной. Человек, который выглядел так, будто не спал неделю. Или месяц. Человек, от которого осталась только оболочка.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове, и в нём не было обычной насмешки. Только тревога.

— Что?

— В нём что-то не так. Сильно не так.

— Я знаю. Я вижу.

— Нет, ты не понимаешь. Его Искра… она неправильная. Я чувствовал её там, в палате, когда он останавливал кровотечение. Она холодная. Тяжёлая. Как будто огонь горит, но не греет — только жжёт.

— Что это значит?

— Не знаю. Но от него пахнет бедой, двуногий. Большой бедой. Держись от него подальше.

— Поздно, Фырк. Он уже здесь. И мне нужно понять, кто он такой и чего хочет.

— Сядь, — я указал на стул у стены.

— Постою, — Грач скрестил руки на груди. — Я не устал.

— Это не просьба.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом скривился и сел. Плюхнулся на стул, как мешок с костями, откинулся на спинку так, что передние ножки оторвались от пола.

— Ну? — он развёл руками в насмешливом жесте. — Что теперь? Будешь читать мне лекцию о гильдийской этике? О том, как важно быть добрым и ласковым с пациентами? О том, что нельзя ломать им челюсти, даже если они при смерти?

— Ты мог порвать ему голосовые связки, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты мог повредить гортань. Ты мог вызвать кровотечение в трахее, которое убило бы его быстрее любых судорог.

— Но не вызвал.

— Это не аргумент.

— Это единственный аргумент, который имеет значение, Разумовский.

Он подался вперёд, и стул с грохотом опустился на все четыре ножки.

— Послушай. Я понимаю, что вам не нравится то, что я сделал. Понимаю, что это выглядело грубо, жёстко, негуманно. Но у меня не было времени на нежности. У меня было тридцать секунд, может, сорок. Потом начались бы необратимые повреждения мозга. Ты знаешь это не хуже меня.

— Я знаю, что можно было действовать иначе.

— Как? Как иначе? Ждать, пока кто-нибудь принесёт миорелаксанты? Пока анестезиолог продерёт глаза и соизволит спуститься? Человек умирал прямо сейчас. Не через пять минут, не через десять — сейчас. И я сделал то, что должен был сделать.

Он встал, не выдержав. Начал ходить по комнате — три шага в одну сторону, три в другую. Как зверь в клетке.

— Ты знаешь, что самое смешное? Я даже не собирался вмешиваться. Сидел в коридоре, ждал, пока закончится этот ваш цирк. А потом услышал крик и понял — что-то пошло не так. Пошёл посмотреть. И увидел вашего ординатора со шприцем в руке, готового убить человека.

— Семён действовал по протоколу.

— Протокол был неправильным! — Грач резко остановился и повернулся ко мне. — В том-то и дело! Протоколы пишут для стандартных случаев. А жизнь не стандартная. Жизнь подбрасывает вот такое — актёра, у которого посреди представления случается настоящий эпилептический припадок. И если ты будешь слепо следовать протоколу, ты его убьёшь.

Он был прав. Частично. Турнир действительно пошёл не по плану. Актёр, у которого случился настоящий приступ — никто не мог этого предвидеть. Их карты проверяли. Но похоже он скрыл, что у него судорожный синдром в анамнезе. Это неудивительно. Барон им весьма прилично заплатил. В местном театре столько получают за год работы.

Но это не давало Грачу права…

— Куда ты исчез? — спросил я.

Он осёкся на полуслове.

— Что?

— Утром. Перед началом второго этапа. Ты был в зале, сидел в последнем ряду. А потом исчез. Растворился. Никто не видел, как ты выходил. Почему?

Грач отвёл взгляд. Уставился в окно, за которым темнело вечернее небо.

— Не твоё дело.

— Моё. Ты был участником моего турнира.

— Был. Теперь — нет. Ты сам меня дисквалифицировал, помнишь?

— Грач…

— Я сказал — не твоё дело!

Он почти выкрикнул это. И в его голосе была злость, но под ней — что-то другое. Что-то, что он пытался скрыть. Страх? Боль? Отчаяние?

Я открыл рот, чтобы надавить, потребовать ответа. И в этот момент дверь мониторной открылась. Игорь Степанович Шаповалов стоял на пороге.

Он выглядел так же, как всегда — безупречный халат, аккуратно зачёсанные волосы, добродушная улыбка на морщинистом лице.

— Ну что, весело тут у вас? — он вошёл в комнату, и его присутствие сразу сделало пространство меньше, теплее. — Говорят, реанимация прямо в палате посреди турнира. Актёр с эпилепсией, челюсти ломают голыми руками… Я думал, Илья, ты любишь держать всё под контролем. А тут такое…

— Игорь Степанович, — я шагнул к нему, — это не лучшее время для…

— Да брось, — он отмахнулся.

Он усмехнулся и повернул голову, оглядывая комнату. Мониторы, стулья, пустые чашки из-под кофе…

И Грач.

Улыбка исчезла с лица Шаповалова мгновенно. Как будто кто-то щёлкнул выключателем и погасил свет. Только что был добродушный хирург, который шутит и подтрунивает —