"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Вот это было плохо. Что именно плохо, Айра ещё не знала, но у плохого всегда одна походка — углом вперёд.

Она стала одеваться и, застёгивая крючки, додумала начатое ночью. Список в два столбца стоял перед глазами, как приколоченный, и с ним надо было жить дальше. Одного человека она из своих подозрений вычеркнула ещё во сне, задним числом: Кессельроде. Единственный в этих стенах, у кого имелся к ней счёт — размашистый, старого образца. За всю зиму они, к слову, не пересеклись ни разу — ни словом, ни взглядом: на приёме он посмотрел сквозь неё, как смотрят в чисто вымытое окно, и занялся кем-то поинтереснее. Не потому, что простил, — Кессельроде и прощение жили в разных концах города. Но сводить счёт он стал бы прилюдно, при заведомых свидетелях, чтобы все видели, чья взяла. А её вписали в столбец. Тихо, писарской рукой, между другими строками. Это была не месть. Это было делопроизводство.

За окном, внизу, двор жил разъездом: часть гостей отбывала — возки, полозья, пар от лошадей, носильщики с чужими сундуками. Очередь из возков стояла от крыльца до самой арки и не двигалась.

Не двигалась она потому, что у арки работал Стихоплёт. Каменный страж провожал отъезжающих, как встречал: по чину, четырьмя строками на каждого, и без строк не выпускал никого. До окна долетало — торжественно и гулко:

— Отбыть спешишь ты с честного порога —

да ляжет пухом снежная дорога.

Да не коснётся полоза тревога.

И прочее, и прочее — до самого итога!

Возок трогался, подъезжал следующий. Гости в очереди мёрзли и слушали. Уехать из этих ворот без стихов не удавалось ещё никому: некоторые, говорят, пробовали — и возвращались, потому что ворота без последней строки считали проводы недействительными.

— Красиво живём, — оценила Тай с набитым ртом. — Я бы послушала все. Я даже думала пойти записаться в очередь без возка. Просто за стихами.

Айра взяла вторую лепёшку — довод был неопровержимый — и съела её у окна, глядя, как академия по кусочку выпроваживает свой бал.

К лекарской она пошла после полудня, длинным переходом, где по ногам ходил сквозняк — единственный здешний житель, которого никогда не приходилось ждать.

Дальше порога её не пустили. Лекарь возник в дверях весь и заполнил собой проём с основательностью человека, которому доводилось держать и не такие двери.

— Покой, — объявил он с порога. — Все ходят. Все любят. А покоя не принёс ни один.

Из-за его плеча, из глубины палаты, тянуло спиртом и сушёным сбором — и доносился голос Серака: тихий, медленный, но безошибочно спорящий. Слов было не разобрать, интонацию — вполне: интонация перечисляла возражения по пунктам.

— Ему же нельзя спорить.

— Нельзя. — Лекарь оглянулся в палату без всякой надежды. — Я ему запретил. Теперь он спорит с запретом. Шёпотом, чтобы не нарушать. — Одним профессиональным движением глаз он оценил повязку на её виске. — Не мокнет? Не жжёт?

— Ноет.

— Пусть ноет. Хуже, когда молчит. — И закрыл собой проём окончательно.

Она уже повернулась уходить, когда увидела Кейру.

Кейра Ир стояла у стены перехода, там, где стена сходится с простенком и где человек, стоящий неподвижно, делается почти невидим. Почти. Она стояла очень прямо, руки опущены, и ждала — её, это было ясно по глазам: ждала не первый час и рассчитала место, мимо которого не пройти. Тень училась у Тени.

— Сол.

— Кейра.

— Про моего брата мне сказали три вещи. — Голос у неё был тихий, стёртый до самых нужных слов. — Сердце. Холод. Несчастный случай. Три человека — три слова, все разные. Когда говорят правду, слова совпадают.

Айра молчала. Перебивать было нечем и незачем.

— Вчера в галерее кто-то поставил силок. — Кейра не спрашивала. Она перечисляла — тихо, в том выученном порядке, в каком Тень сдаёт своё. — Я стояла у колонны и видела, как стояли твои. Все трое. Постами, весь вечер. От несчастных случаев постами не стоят. — Пауза у неё была короткая, точная. — Ты знаешь, что случилось с Дайном. Не всё. Но больше, чем я.

И это не был вопрос.

Всё, что можно было сказать, Айра перебрала давно, ещё той неделей, когда трижды собиралась к ней подойти — и в последний раз дошла до самого поворота к спальням, а повернула всё равно обратно. У неё и была-то половина — а половина хуже, чем ничего: получив половину, человек идёт добывать вторую сам. Почём здесь выходит такая добыча, лежало сейчас за дверью лекарской и спорило шёпотом.

Соврать было нельзя. Не потому, что не умела, — потому что своим не врут, а Кейра была своя: одной науки, одного стола, одного молчаливого ряда на лекциях. Оставалось то, что оставалось всегда.

Айра посмотрела ей в глаза и не сказала ничего.

— Значит, есть о чём молчать, — заключила Кейра. Так же тихо. Так же по порядку.

— Когда я смогу сказать — ты узнаешь первой.

Слова вышли честные, до последней буквы, и прозвучали — она услышала это сама — как любая дежурная отговорка, произнесённая в этом переходе за последние двести лет.

— Так говорят все, кто не скажет никогда. — Кейра чуть наклонила голову, словно и этот ответ приняла, взвесила и приобщила к остальным. — Мне отвечают так с самого начала. Слово в слово. Я почему-то думала, что ты ответишь иначе.

Она оттолкнулась от стены — спокойно, без обиды, что было хуже всякой обиды, — и пошла по переходу. Прямая, как всегда. По этой спине никогда ничего нельзя было прочесть, и сегодня по ней можно было прочесть всё.

Вслед полагалось что-нибудь сказать. Колкость, полуправду, хоть что-то из её всегдашнего запаса, которым она закрывала любые дыры в любых разговорах.

Не нашлось ничего. Запас молчал.

Айра постояла, пока шаги не стихли, потом поправила рукав, которому ничего не было, и пошла в другую сторону — потому что в той стороне были дела, а дела, в отличие от неё, умели ждать, не оправдываясь.

За ней пришли в сумерках — стражник, молодой, с лицом, старательно очищенным от любопытства:

— Адептка Сол? К ректору.

До семи оставалось прилично. Выходит, не дотерпел.

Уже в дверях она обернулась и сняла со спинки кровати двадцать девятый жетон. Куда её звали, там любили, чтобы казённое