"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Дело было аккуратное и пустое, как вывернутый карман.

Доклады стражи по обеим смертям — по ночи Дайна и по ночи Кельва — она прочла дважды и оба раза с одним и тем же чувством: люди добросовестно описывали место, на котором ничего не было. Ни следа, ни нити, ни чужого шага. Детекторы — ноль. Призраки — ничего. Чисто работал, ничего не скажешь: на улице за такую работу снимают шапку. Ну или голову, если догонят.

Опись вещей Дайна: перечислено до нитки, сдано под запись в лекарскую. Опись вещей Кельва: то же, туда же. Слово «лекарская» стояло в бумагах так часто, как стоит в любом хозяйстве место, куда стаскивают всё, чему не нашлось полки. Она отметила это между делом — по привычке запоминать, где у людей лежит ценное.

К полудню она знала его список — заказ есть заказ. Список был длинный, опрятный и вёл в никуда — то есть туда же, куда до вчерашнего вечера вёл её собственный. Разница была одна. Свой она носила в голове. Его — можно было взвесить на ладони.

День у академии шёл сессионный, и шёл он мимо неё.

У дверей зала письменных испытаний стояла очередь первокурсников и держалась за свои листки, как за последнюю тростинку. Очередь была серая лицом и притихшая: из-за дверей время от времени долетал голос лектора Эйна, мягкий, как подушка, которой душат. Жила очередь по науке, отточенной за сессию: спали в ней по трое, стоя, привалившись друг к другу, а крайний бодрствовал за всех — перед самой дверью спящих будили локтем, по старшинству. Пока Айра шла мимо, очередь продвинулась, и один из спящих сделал три шага, не просыпаясь. Правда, в середине очереди мелькнула пара стояльцев, но все к ним уже привыкли и не прогоняли.

Айра прошла дальше со странной новой лёгкостью человека, которому сессию закрыли одной подписью, — поощрительно, как приговор.

Завидовать ей никто не успевал: не знали ещё. Ну и к лучшему. Меньше вопросов — дольше живёшь, это правило она вывела задолго до всякой академии, и пока оно её не подводило.

До семи она успела в умывальню, в столовую и в мысли. В умывальне холодная вода добралась до виска, и тот под повязкой напомнил о себе — сдержанно, один раз: рана у неё была воспитанная. Мысли были короткие. Список в два столбца — чужой лист, который она в глаза не видела и который лежал теперь там, где она держала всё, что нельзя потерять: в памяти. Его папка. И след, который во всей академии видела она одна и который со вчерашнего дня числился на службе. Как и она сама.

В семь, минута в минуту, она стукнула в знакомую дверь.

Кабинет стоял вечерний: лампы вполсилы, окна синие, ректор за столом — и стопка бумаг слева от него за день не убыла, а подросла, из чего следовало, что человек, закрывший вчера её сессию за один день, сегодня расплачивался за это чужими днями.

— Адептка. — Он отложил перо. — Пункт сорок третий. Слушаю: с чем пришли?

— С отчётом за день. — Айра положила папку на край стола и выровняла тесьму. — Возвращаю. Ваш список я знаю. Теперь по дню. В очереди на письменное испытание спали стоя, по трое, сменами. Один так и сдал — не просыпаясь. На кухне Марга обнаружила семейство сферических мышей. Смею предположить, мыши обычные — просто наелись чего-то зачарованного в архиве. И по коридорам ходит призрак голого старика, отчитывает встречных за неподобающий внешний вид. Меня отчитал дважды. Это, собственно, весь улов. День был честный и бедный.

Он выслушал это, не меняясь в лице, как принимают сдачу, которую уже пересчитали.

— Спящего засчитаем: сдал же. Мышей — архиву, зачарованное их. Старика не трогайте: он единственный, кто следит здесь за формой одежды. — Он подвинул папку обратно к ней, не открывая. — Оставьте у себя. У меня второй экземпляр. У меня всегда второй экземпляр.

— Кто бы сомневался.

— Теперь моя часть. — Он взял со стопки верхний лист, посмотрел в него и отложил, не зачитывая: похоже, всё нужное он и так помнил, а лист брал для порядка, как берут вилку к обеду, который съели бы и руками. — То, что я счёл нужным вам знать, на сегодня одно. Куратор Валь-Т затребовал ваше личное дело. Полностью, с приложениями.

Холодок у неё по спине прошёл штатный, рабочий — из тех, что не отменяют ужина.

— И вы дали?

— Выдал сегодня утром. Отказывать не было оснований, а основания, которых нет, я не изобретаю: это его законное право. — Паузу он взял короткую, заготовленную, уже знакомую ей. — Читать там нечего. Я проверял. Ваше дело — самое скучное дело первого курса: ни взысканий, ни жалоб, ни примет. Скука в бумагах — большая редкость, адептка. Её обычно делают руками.

Он знал цену её бумагам, она — его. Торговля на сегодня, судя по всему, была окончена: обмен вышел медяк на медяк, но лавки, как им и положено, открылись обе, и обе в срок.

— До завтра, адептка. В семь.

— До завтра, ректор.

Уже в дверях её догнало — тем же голосом, каким он выдавал ей расписание:

— Завтра приходите с бо́льшим.

Вы даже не представляете, ректор, как я постараюсь.

Штаб собирался в архиве, в дальней нише за стеллажами, — так повелось с начала зимы, когда мастерскую как сборное место пришлось списать: слишком многие про неё знали. Архив вечерами пуст, а Верен в нём — в своём праве в любой час.

Ниша без Серака стояла как остановленные часы. У конца стола, спиной к полкам, было его место: он приходил сюда с какой-нибудь железкой из мастерской и, пока штаб думал вслух, молча подтягивал в ней ослабшие винтики. Третий вечер угол пустовал. Бумаг туда не клали — даже теперь. Масло в лампе под зелёным колпаком горело казённое. Выжигали его быстрее, чем архив выдавал, и разницу Верен наутро тихо восполнял из своих.

Сегодня колпак был сдвинут, чтобы света хватало на весь стол. Верен разложил свои выписки и бумаги из ректорской папки и сводил их — читал строку у себя, находил её же у стражи, ставил над обеими крохотную птичку и был при