Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Он будет писать отчёты. Никто не обязан их читать. Он будет искать ошибки. Никто не обязан их исправлять. Он будет «дышать в затылок». Но это только раздражает, не убивает.

Умно. Очень, очень умно. Цель этого пока не ясна, но я думаю, что чуть позднее спрошу о ней у него. А пока… пусть поиграются.

— Понятно, — сказал я вслух.

Грач нахмурился. Это явно не та реакция, которую он ждал. Он ждал криков. Угроз. Хлопанья дверьми. Ультиматумов в стиле «или он, или я». Драмы.

А я просто сказал «понятно».

— Понятно? — переспросил он, подавшись вперёд. — И всё? Просто «понятно»?

— А что ещё?

Я оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов к центру комнаты. Не к Грачу — мимо него. Как будто его кресло было пустым.

— Твоё мнение меня не интересует, Грач. Ни как диагноста, ни как человека, ни как сына моего наставника. Если барону нравится тратить деньги на твои отчёты — пожалуйста. Его деньги, его право. Я не собираюсь обсуждать с ним кадровую политику.

Я повернулся к Штальбергу.

— Сколько вы ему платите?

Барон моргнул — вопрос застал его врасплох.

— Это… это конфиденциальная информация…

— Примерно?

— Ну… стандартная ставка для консультанта такого уровня…

— То есть раза в три больше, чем мы платим ординаторам. Хорошо. Это ваши деньги, барон. Тратьте как хотите.

Я снова повернулся к двери.

— Только не путайся под ногами, Грач. Место аудитора — в архиве с бумажками, а не в операционной. Хочешь читать отчёты — читай. Хочешь писать докладные — пиши. Но в палаты — только с моего разрешения.

— Ты не можешь мне запретить, — Грач вскочил с кресла. — Я подчиняюсь барону, не тебе. Мой контракт…

— Твой контракт не даёт тебе права вмешиваться в лечебный процесс, — я обернулся через плечо.

Грач открыл рот — и закрыл. Он не подумал об этом. Слишком увлёкся своей маленькой местью, своим театром с бутербродами и угрозами, чтобы продумать юридические детали.

— Сиди в кабинете, — я открыл дверь. — Читай отчёты. Пиши докладные. Ищи ошибки в документации. Но в палаты — только с моего письменного разрешения. И только в сопровождении кого-то из персонала. Это не обсуждается.

Я вышел в коридор.

Барон догнал меня через несколько шагов. Придержал за локоть — мягко, почти незаметно.

— Илья. На минуту.

Я остановился.

— Мы в одной лодке, — его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты это понимаешь, правда? Мы оба хотим одного и того же. Успеха центра. Хороших результатов. Репутации.

— Понимаю.

— Тогда доверься рулевому, — он чуть улыбнулся. — Шторм уляжется. Команда останется. А этот…

Он бросил быстрый взгляд в сторону кабинета, где остался Грач.

— Этот пригодится. Поверь мне. Я знаю, что делаю.

Я посмотрел ему в глаза. Умные, с морщинками в уголках. Глаза человека, который много повидал и многому научился.

— Понял, барон. Вы его дрессируете.

Штальберг не ответил. Только чуть дёрнул уголком губ — то ли улыбка, то ли нервный тик.

— Ладно, — я кивнул. — Я подыграю. Пусть сидит в своём кабинете, пусть пишет свои отчёты. Но если он укусит — если он хоть раз навредит пациенту или помешает работе…

— Тогда ты будешь в своём праве, — барон кивнул. — Полностью. Я не буду возражать.

Я развернулся и пошёл по коридору.

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Ты понял, что только что произошло?

— Понял. Барон дал мне карт-бланш. Если Грач облажается — я могу сделать с ним всё что угодно, и барон не встанет на его защиту.

Дом встретил меня запахом еды и тёплым светом.

После больницы с её стерильными коридорами, холодным светом ламп и постоянным напряжением квартира казалась другим миром. Миром, где можно снять халат, расстегнуть ворот рубашки, сбросить туфли у порога и просто дышать.

Я стоял в прихожей, прислонившись спиной к закрытой двери, и слушал.

Вероника была на кухне. Я слышал, как она что-то напевает себе под нос — тихо, почти неслышно. Какую-то мелодию без слов, лёгкую и грустную одновременно. Слышал позвякивание посуды, шипение чего-то на сковороде, стук ножа о разделочную доску.

Домашние звуки. Простые, обычные. Звуки, ради которых стоило возвращаться.

Я скинул пиджак, повесил на крючок. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. И только потом пошёл на кухню.

Вероника обернулась, услышав мои шаги. Улыбнулась — той самой улыбкой, которая каждый раз делала со мной что-то странное. Что-то, чему я до сих пор не нашёл медицинского объяснения.

— Ты поздно, — она не спрашивала, констатировала.

— Турнир, — я подошёл к ней сзади, обнял за талию. Уткнулся носом в её волосы. Они пахли чем-то цветочным, тёплым, домашним. — День был… насыщенным.

— Насыщенным? — она хмыкнула. — Это одно слово для этого. Я слышала другие.

— Какие?

— Катастрофическим. Скандальным. Эпическим провалом.

Она повернулась в моих руках, посмотрела мне в лицо.

— Про актёра с эпилепсией все говорят. Про то, как ты предсказал, что пациент Лескова потеряет сознание, и угадал с точностью до минуты. Про загадочного участника в капюшоне, который исчез, а потом появился и спас человека.

— Больничные сплетни работают быстрее телеграфа.

— Это называется «сарафанное радио», милый. И оно работает со скоростью света, — она протянула руку и провела пальцами по моей щеке. — Ты устал. Я вижу.

— Есть такое.

— Тогда садись. Ужин почти готов. Я сделала твою любимую — рыбу с овощами. И открыла бутылку того белого, которое ты хвалил.

Мы ели в полумолчании — первые несколько минут. Я был слишком голоден, чтобы разговаривать, слишком вымотан, чтобы поддерживать беседу. А она понимала это и не лезла с вопросами, не пытаясь заполнить тишину пустой болтовнёй.

Это было одним из многих качеств, за которые я её любил. Умение молчать, когда нужно молчать. Умение просто быть рядом, не требуя ничего взамен.

Рыба была отличной. Вино — холодным и свежим. Свечи на столе отбрасывали тёплые тени. За окном темнел вечерний Муром, мерцали огни соседних домов.

Вечер о котором мечтаешь после особенно тяжёлых дней.

Но я видел, что Вероника нервничает.

Когда первый голод был утолён и я откинулся на спинку стула с бокалом вина в руке,